Я, депортированный гомосексуалист

Все богатые бур­жуа-геи вернулись в наш город. Ка­залось, во время оккупации они вовсе и не страда­ли. Ни о чем подобном даже и не заикались, с заявлениями не выступали. Не было никакой об­щественной дискуссии по поводу того, что про­изошло с гомосексуалами. Ничто не способст­вовало тому, чтобы я прервал свое молчание.
Я решил, что с меня хватит изысканных вече­ринок, уже возобновлявшихся в музыкальном ка­фе. Это оскорбляло меня, ведь если они и не пред­ставляли себе весь масштаб проблемы, то, по крайней мере, исчезновения некоторых своих зна­комых не могли не заметить. Им, конечно, не пришлось жить за колючей проволокой, но они, без сомнения, слышали об облавах на гомосексуалов в Эльзасе. Им, может быть, не пришлось присутствовать при казни друга, но ведь должны же они были знать, что на этой земле, аннексиро­ванной на целых четыре года, гомосексуалов пытали, высылали, а многих просто убили. До прихода нацистов — ежедневная, длившаяся года­ми, передача сведений в полицейский участок, а в период оккупации — добровольное доносительст­во — вот чем такие занимались, как считали сотни людей вроде меня.
Разумеется, Эльзас снова был свободен и находил­ся под французской юрисдикцией. Но правитель­ство Петена, под влиянием адмирала Дарлана, унаследовало в свое время антигомосексуальный закон, первый за сто пятьдесят лет и первый со времен Старого режима. После Освобождения правительство де Голля подвергло чистке весь французский уголовный кодекс. Если позорных антисемитских законов больше не существовало, то касавшиеся гомосексуалов остались. И по­надобилось несколько бурных столкновений, что­бы эти законы были отменены, а произошло это только через сорок лет, в 1981-м.
Зная о существовании таких законов, я понимал и другое: стоит об этом только заговорить, и те­бя могут привлечь к суду по обвинению в аполо­гии «сексуальной жизни, идущей вразрез с при­родой». Этим юридическим постановлением, быть может, и объяснялось молчание богатых геев Мюлуза.

Улица Соваж, или «улица Дикаря», была торговой артерией, тянувшейся через всю центральную часть Мюлуза. «Дикарем» называлась статуя рыцаря в доспехах, установленная на краю одного из фасадов. На первом этаже этого дома было кафе «Железный парень».
Однажды отец знаком подозвал меня к окну. «Смотри, что за мерзость они творят!» — воскликнул он. Оккупант как раз снимал табличку с названием улицы, висевшую напротив нашего дома. Они имели обыкновение менять название главной улицы каждого завоеванного города, называя их все именем своего фюрера. Улица Соваж превратилась в улицу Адольфа Гитлера... Слух о перемене названия быстро облетел город, и люди, ежедневно проходившие мимо этой таблички, непременно подхохатывали в кулачок. Вот теперь-то наконец стало понятно, кто этот «дикарь».

Под предлогом проверки гигиены врачи Крас­ного Креста в сопровождении офицеров осмат­ривают всех обитателей моей палатки, приказав раздеться до пояса и поднять руки вверх. Так вы­являют членов Лиги французских волонтеров, то есть тех, кто добровольно поступил на военную службу к нацистам. Да, это правда — им ведь наносили под мышкой татуировку с указанием их группы крови — на случай потери сознания после ранения. Они в замешательстве, и тут же их аре­стовывают.

Вот оно как — даже в этом лагере на краю све­та, уже почти обретшие свободу после таких стра­даний, мы опять живем среди наших врагов! Кто они, эти? Ублюдки или простофили, одурачен­ные человеконенавистнической идеологией на­цизма? Я не знаю ответа.

Когда меня обуревает гнев, я надеваю шляпу и пальто и, наперекор всему, иду бродить. Я представляю себе, что гуляю по тропинкам кладбищ, которых не существует на свете, мимо могил всех исчезнувших без следа, до которых нет дела человеческой совести. И мне хочется выть. Когда я смогу заставить поверить в то, что был депортирован? Когда смогу заставить людей узнать правду о депортации геев нацистами? В многоквартирном доме, да и во всем квартале, где я живу, есть много таких, кто здоровается со мной, любезно интересуется моими делами, спрашивает, что там с ходатайствами. Я благодарен им за это, и мне нравится такое панибратство. Но что я могу им ответить?

Когда мне надоедает бродить, я снова иду к себе. И снова зажигаю свечу, всегда горящую на кухне, когда я один. Ее слабый огонек — моя память о Жо.