Синие линзы

На грани... Однако, перешла некую грань в этом рассказе Дафна, на мой взгляд. Как говорится - перегнула палку. Хотя, такая ситуация вполне возможна в жизни, но лучше бы подобное не случалось. Ой, больше всего не люблю, когда люди говорят загадками. И если считать рецензию неким разговором с читателями или с самим собой, то я сейчас нарушаю собственные принципы. Но у меня есть серьёзное оправдание - я не имею права раскрывать интригу, которую Дафна дю Морье всегда вкладывает в свои произведения, держа читателя в напряжении до самого финала, который подчас бывает непредсказуемым.

На руках у дочери умирает уже выздоравливающий отец, в глазах которого она прочитывает испуг и некое отстранение при взгляде на неё. Что ей думать? Как жить с этой загадкой, учитывая, что она папина дочь, живущая со своей матерью в некотором диссонансе, продиктованном различием натур. Всё верно... Она пытается доискаться правды и причины, ища их обеих в его прошлом - ведь перед самой его смертью они пересмотрели альбом со старыми фотографиями. Мозг в таких случаях работает максимально собрано, улавливая и вспоминая ключевые моменты, на которые нужно обратить внимание. И вот, она отправляется в Ирландию, чтобы встретиться с его сослуживцем и старым другом, чтобы понять...

А вот что понять? Некоторые в просмотренных мною отзывах на этот рассказ писали - о, я сразу догадалась что к чему... Я - нет. Я и не предполагала такого финала, от которого, признаюсь, стало не очень приятно. Но я часто бываю наивна, не предполагая, что в жизни бывает и такое. Моя мама мне часто говорит - ну ты прям как Рита, то есть моя бабушка, её свекровь, гены которой я унаследовала. А гены - вещь беспощадная и упрямая. И я не случайно сейчас подвела к ним свою беседу - снова подкидываю дровишек в созданную автором интригу. Ох, как жаль, что она не отблагодарит меня за это - я же рекламирую её творение...

А писать рецензии на такие рассказы для меня несколько мучительно. Хочется поговорить и проанализировать что-нибудь, а нельзя. Поэтому я таки выдерну некоторый эпизод в своё удовольствие. Он не явится перед вами читательским спойлером, но немного утешит меня. Почитайте, как несколько аристократично и виртуозно Дафна рассказывает о сокровенном и очень интимном. И вот здесь действительно некая грань между пошлым и утончённым:

"Внутри фургона было черным-черно, ничего не видно, даже стрелок на часах. Время перестало существовать. Все дело в химическом сродстве тел, сказала себе Шейла. Вернее, их оболочек - человеческой кожи. Они либо гармонируют, либо нет. Либо сочетаются и сплавляются в единую ткань, растворяясь друг в друге и обновляясь, либо ничего не происходит, как ничего не происходит, когда неисправна вилка, взорвался запал, перепутаны контакты на распределительном щитке. Но когда механизм срабатывает - а сегодня он сработал, - тогда раскалывают небо стрелы, пылают леса, это твой Азенкур. И пусть я проживу до девяноста лет, выйду замуж за очень славного человека, рожу пятнадцать детей, завоюю всяческие театральные призы и"Оскары", второй такой ночи у меня не будет - не брызнет осколками мир, не сгорит у меня на глазах. Но как бы там ни было, я это испытала..."

Я обожаю такое владение литературным языком и получаю удовольствие от красоты  с которой описаны приземлённо - телесные вещи. Будто ты побывала на балете... И я согласна с героиней. Испытать такое слияние с другим человеком - это великое счастье, которое через мгновение может обернуться самым глубоким страданием и бесконечным желанием снова взобраться на такую вершину блаженства. И почему из-за этого чаще всего страдают именно женщины? У нас меньше дел или больше романтической чувственности? Или мы не имеем права руководить своими желаниями? А, может, мы с большей лёгкостью переходим грань, очерченную вокруг нас, становясь очень уязвимыми? В этом рассказе нет ответа на мои вопросы, там всё гораздо сложнее...

p.s.  Я — идиот. Только сейчас я понял одну интересную вещь: я уже много лет пишу на лл, странные рецензии. Некоторые читатели, в комментариях называли меня — наркоманом, алкоголиком, психом, мерзавцем и т.д. Один админ на ЛЛ, прилюдно, назвал мои рецензии — го..ом и болтовнёй, и с ним многие согласились.
Безумно грустно, иметь дар проникать в самую душу искусства, словно бы устанавливая спиритический сеанс с Красотой, и даже от друзей встречать — насмешки и т.д.

И вот, спустя года, до меня дошло. Мои рецензии — это своеобразный крик о помощи. Мои рецензии - полны дурачеств и «лишних слов» не просто так. Всё это мне нужно, что бы войти в некий транс: эстетический, чтобы проникнуть в душу текста и попасть в яблочко — с 1000 ярдов. Пусть даже — в падении, пусть даже это яблочко будет — вне основной цели, куда метит большинство, под общий смех надо мной.
Кроме того.. мне важно установить контакт с глубинной, лунной стороной текста, словно это родина моего смуглого ангела, самой прекрасной женщиной на земле, с которой мы больше не вместе: там, на языке красоты, мы снова общаемся, и нас сопровождают красавцы — ангелы: Дафна, Тургенев, Платонов..

Это моё качество (эстетический транс) впервые уловила на лл, одна женщина (работница музея и писательница) прочитавшая мою рецензию на книгу о Марине Цветаевой и пригласившая меня сотрудничать с музеем М. Цветаевой в Москве: писать тексты о Марине.
Уже написав рецензию на рассказ Дафны, я пробежался по рецензиям на него. Хорошие рецензии. Некоторые — очень хорошие. И всё же там не было — главного.
Обращение к друзьям: мне всегда стыдно, что некоторые читатели мучаются и читают мои рецензии до конца. Мне даже хочется подарить цветы тем немногим, кто «пересёк финишную ленточку».
Вот и в этой рецензии, я слегка начудил. Но это мой транс. Дочитав рецензию, вы поймёте, что я всё же попал в яблочко, в душу текста, попал так… как другие не попадали.
Такие рецензии забирают много сил. Иногда после них.. даже хочется умереть.
………………………...

Рассказ дочитан. Ночь. Лежу в постели, в темноте.
Хочется кричать. Но нельзя. Почему? Потому что соседей разбужу и они быть может подумают: Саша опять читал Дафну? А сосед, скажет своей жене.. да нет, ты послушай, крик с загогулинкой, он наверно Толстого читал.
А может мизинцем ударился об косяк, бог его знает..
Замечали, что после некоторых книг, хочется кричать?

Вообще, есть искусство, наполненное такой красотой и болью, что они перетекают в нас, и нам тогда хочется кричать.. но как-то необычно: красотой, кричать..
Но красотой кричать сложно, у нас тело для этого мало подготовлено. Я пробовал. Разве что в сексе, иногда это бывает. И если ешь в кафе очень вкусное пирожное (но в кафе кричать совсем нельзя. А хочется!!).

Иной раз после хорошей книги или фильма, или письма от смуглого ангела.. с которым я расстался (расстались?!), хочется открыть ночью окно и что-то нежное прокричать на весь мир, да так прокричать.. что бы тебя услышали и в Москве и на Мадагаскаре, и даже звёзды услышали бы твою душу.
Но люди ведь не поймут. Или полицию вызовут, или соседка за стенкой, с улыбкой, в постели, скажет своему мужу: я тебя уверяю, Саша прочитал рассказ Дафны. Ну, или получил письмо от своего смуглого ангела.
Да погоди ты.. не вызывай полицию. Никого он не убил, перестань.

Лежу в постели с Дафной. Держимся за руки, молчим и смотрим в потолок. Словно это брачная ночь лунатиков.
Поднял руку над лицом и закричал — рукой: раскрыв её, как цветок лотоса. Потом сжал руку. Рука замолчала. И снова расцвела надо мной, как бы сама собой: мои губы прошептали: с первым днём весны тебя, моя московская красавица! Эту цветущую руку — я дарю тебе.

Включил телефон. Письмо от смуглого ангела. Лежим вместе, в постели тёмной: я, Дафна и смуглый ангел.
Брачная ночь лунатиков. Моя рука кричит, словно моя рука — идиот. Влюблённый идиот.
Ах, моя рука часто по тебе кричит по ночам, любимая..

Телефон лежит с краю на постели, и от света письма, тень от моей руки на стене, становится огромной. Мне кажется, что я от боли превращаюсь в ангела, или это тень моего смуглого ангела пришла ко мне и тихо легла в постель? Если тень моей руки на стене, — размером с человека, причём, трёхметрового, быть может, инопланетянина, то какого же роста весь ангел, кому принадлежит моя рука? Размером с клён за моим окном?

Вот бы мне стать клёном.. огромным и прекрасным. Тогда бы я не так остро чувствовал муку расставания со смуглым ангелом. На мне бы, а не в Африке, ночевали грачи, ко мне прилетали бы на мои исполинские плечи — воробушки и синички, а утром, рассвет целовал бы моё лиственное, бессонное лицо.
С этой мыслью, что я — влюблённый, прекрасный клён, я и заснул вместе с Дафной, в обнимку.

Рассказ  — пронзительный и.. страшный. Я бы назвал его экзистенциальной вариацией Русалочки.
И вот что интересно: не покидало ощущение, что Дафна, словно бы рассказывает евангельскую историю.. но не на человеческом языке, ибо этот язык — слишком груб и нелеп, для божественного, а на языке зверей и красоты, почти языческой, вольной красоты: бесприютной.

Словно бы евангельская история, приподнялась над Землёй, преодолев чудовищную гравитацию «человеческого», и Там, среди шелеста звёзд, похожего на спелую рожь при луне, Дафна впервые рассказала Евангельскую историю так.. как её ещё никто не рассказывал.
И тем удивительней, потому как Дафна — совсем не религиозный человек, скорее — наоборот.
Не помню, кто сказал (Флоренский?) — душа, по природе — христианка. Но я бы дополнил: жизнь, в своей основе — христианка.
И быть может, экзистенциальный трагизм в том и заключается, что бога — нет, а жизнь и душа.. сироты-христианки.

Дафна описывает семью, в которой есть странный ребёнок: мать и отец, считают его — дурачком, и когда-нибудь, он подрастёт и они его вылечат.
А пока.. маленький мальчик толком не может даже говорить.
Я бы не стал идти по ложной и чуточку искусительной тропинке распознавания его таинственной болезни: это путь в тупик и увод от глубинной и таинственной красоты рассказа. Мальчик вовсе не болен: мир этот — напрочь, болен. Вспомнилось, как Эйнштейн, которого прислуга считала дурачком, а родители подозревали в нём умственное расстройство, впервые заговорил в 4 года.

Бен - часто кричит (имя тут очень важно, и позже вы узнаете почему. По сути, Бен переводится по евангельски просто: Сын). Он — весь, превращается в крик и боль, и тогда.. родители, бьют его или запирают в тёмный чулан.
У мальчика — почти евангелическое безмолвие и косность языка, который словно не хочет и не может говорить в этом безумном и лживом мире людей, в чудовищном мире, где уже, тысячелетия, все подвержены мрачному гипнозу. Для меня это просто загадка: в центре мира стоит.. это чудовище — человек, вокруг которого всё должно вращаться, все истины и мораль, и даже — боги должны умирать в муках, ради этого чудовища.

Спроси самую маленькую птицу, или солнечный луч, или стихотворение Петрарки, или улыбку любимого человека, или загрустившего ребёнка.. и они все ответят, что главное в мире, в центре мира — вовсе не человек, не мораль, а — любовь.
Потому любовь так часто и молчит… потому что её слова — уродуются в мире людей. Потому так часто молчат влюблённые и письма их словно бы зарастают травой и звёздным светом.
Говорить о любви, среди людей — безумие и грех, потому что любовь нужно слышать не человеческим, не мужским и женским — а любовью.

Ах, вот бы можно было в ссоре.. когда никто никого не слышит и сердца разбиваются, как ласточки о синеву окна, вдруг сбросить с себя, как ненужную и душную одежду — мужское и женское, человеческое.. и стать — цветами, или лошадками, да хоть простым енотом, прости господи, и тогда все обиды и разногласия, и «бетонные неразрешимые стены» предстанут для нас цепями из цветов и сном, от которого мы пробудились.

Кстати, это чудесный лайфхак в ссоре, покруче советов многих психологов.
Забудьте о словах, пустых, словах, как сердце — об стену бьющихся.
Просто замолчите, закройте глаза, улыбнитесь и представьте.. что вы — больше не человек, вы не мужчина и не женщина, вы — травка, на Мадагаскаре, шелестящая в лунную ночь, или ласковый котёнок, или жеребёнок.. в донских степях, не важно.

И просто подойдите к любимому человек и обнимите его… нежно мурлыкнув что-то ему на ушко.
О мой смуглый ангел, помнишь, как я в наших ссорах, превращался.. в покорного и нежного енота, и зарывался носиком в твои тёплые колени? Зачем слова, когда можно стать енотом и приласкаться к милым коленям любимой, к её нежной груди, бёдрам..
Да, мой ангел. Я был никудышным и странным енотом.. Зато — нежным и ручным!

Родители Бена, тотально не слышат своего ребёнка, и наказывают его по поводу и без, так что ему кажется, что он живёт в каком-то безумном квантовом мире, где тебе никто ничего не объясняет и всё непонятно, мрачно и жестоко: вон там качнулась веточка за окном.. и тебе прилетела пощёчина. Ты погладил игрушку.. и на тебя накричали. Ты молчишь, тебе больно.. ты хочешь что бы тебя просто прижали к себе.. а тебя уводят в тёмный подвал.
Ничего не напоминает? Да.. это похоже — на любовь. На то, как любовь, эта несчастная и крылатая инопланетянка, ощущает себя среди чудовищ — людей, морали, сомнений, обид, эго, гордыни, гнева..

Мне порой казалось, что у мальчика, крик — живой.
Бывает — тишина, как друг. А бывает — крик, как друг и ангел. Но чаще наоборот.
Да, мне казалось, что крик — буквально прорастает сквозь кожу и раненое существование мальчика, как трава или крылья, разрывая до крови, кожу его души.
Если бы я ставил рассказ в театре, я бы изобразил вот такое: Вот заперли мальчика в мрачный чулан.. и весь чулан зарос травой и крыльями, словно бурьяном, так что даже в просветы проёма дверного, по краям, пробивается наружу — свет крыльев и травы — райской.. в капельках крови.

Наверно, у многих читателей возникнет мысль, при чтении: это не ребёнок «больной», а — родители.
Это они — изувечены «взрослостью» и человеческим и это их души — молчат, а ребёнок прекрасно говорит, правда.. внутри себя. Просто в том уродливом мире, в котором он живёт — нет места для его слов и души: он.. чужой в этом мире.
Он  — гадкий утёнок. Жеребёнок. Чудесное слово, правда? Жеребёнок.. это же ребёнок! Почти — «Дитя, человеческое».

Мальчик живёт, в общем, в «чужой семье» и в аду тёмного чулана.
Но происходят перемены. Родители неожиданно собирают вещи и переезжают, вместе с ним.
Куда? Непонятно. Но отец говорит с мрачноватой улыбкой, а каких-то таинственных «верещатниках».
Мальчик, снова ничего не понимает и думает, что это какие-то чудесные разбойники, которые будут его друзьями.
Символично то, что взрослые, словно слабоумные, даже не пытаются ничего объяснить ребёнку, и он должен додумывать в муках, — красоту и боль, душу — сам.

Взрослые — человеческое! — словно бы немы от природы, и наоборот, как в мрачном и злом зеркале, их грубое непонимание души ребёнка, его боли, их жестокие «моральные» поступки — есть как бы зримая фиксация крика, их немых и тёмных душ: темнее самого тёмного чулана.
Все слова и поступки взрослого мира, доносятся до перепуганной души мальчика, как тусклый свет до дна реки.

Верещатник — это род растения, что-то вроде вереска. Не знаю, как это звучит на английском, но на русском это чудесно улеглось в канву рассказа: верещатник.. вещание.. глагольность травы, почти — Вифлеем: Дом хлеба.
От кого словно бы бегут отец и мать, с ребёнком своим?
Есть в этом смутное эхо бегства Марии и Иосифа. Но тут — ребёночек уже родился. А они.. всё бегут. От кого?

Христос родился в вертепе, среди зверей. Дафна, дивно переворачивает эту легенду — в моём понимании: отец и мать бегут как бы от себя, от своей звериной и говорливой природы, кричащей природы - в тишину и покой, т.е. — как бы на духовную родину своего необычного Сына.
Помните Тютчева? (не лично, конечно) — Молчи, скрывайся и таи, и чувства, и мечты свои.. всё изречённое — есть ложь.

Любопытно, что по дороге, мальчик как бы проходит сквозь «страсти христовы», но уменьшенные, как тени в полдень.
В дороге, мальчика тошнит и мать швыряет его в гневе и он ранит себе лицо об угол чемодана.
Символичный момент: не мама и папа, а чужак — шофёр, даёт мальчику тряпку, чтобы он вытер лицо.
Я бы не проходил мимо этого важнейшего эпизода, с туристами чтения, а задержался бы, ибо он.. почти в точности повторяет легенду о Плате Вероники, которая подала измученному Христу, простой платок, чтобы он утёр свой пот и кровь, под крестной ношей.

Мальчик и его родители, приезжают к верещатникам. Они будут тут жить..
Но от себя ведь не убежишь. Это как бы образ рая.. но даже в этом раю, люди ведут себя как люди — чудовищно. Т.е. — нормально, для людей.
Интересно подметить, что в этом новом месте, мальчика встречает у крыльца дома — милая женщина, усаживает его за столик и наливает молока. Даёт ему хлеб с маслом..

Так словно бы происходит инициация мальчика: его перерождение, его — духовное рождение: он пьёт молоко своей новой матери — пьёт — душой, ибо с ним впервые так добры.
Эта добрая женщина говорит мальчику, что, у них тут водятся таинственные «красавцы», воришки, которые наведываются к ним иногда по ночам. И с улыбкой добавляет: вы не бойтесь..

Разумеется, мальчик думает, что это тоже какие-то милые разбойники..
Важно отметить, эту парную, как бы крылатую недоговорённость: отца —  о верещатниках, и доброй женщины — о воришках, красавцах.
Таким образом, из недоговорённости взрослых, и шёпота фактов, шёпота мира, в уме ребёнка, как Афродита из пены, рождается удивительный мир, трансцендентальный образ Иного мира: как там у Блока? — Ты из шёпота слов родилась.. (это ведь о тебе писал Саша Блок, о мой смуглый ангел?).

Взрослые словно бы не умеют говорить и общаются тенями слов, как и многие из нас, в любви и не только: нам то всё понятно.. и мы даже не хотим душой коснуться души — другого, особенно, если она озябла. Нам важнее прислушаться к чудовищам обид, морали, сомнений.. мужского и женского, чем — к озябшей душе любимого человека.
Прелестно, как в душе ребёнка, происходит почти овидиева Метаморфоза: слияние мира растений — верещатника, и мира «красавцев», т.е. мира зверей.

Т.е. мы видим как бы метафизику слияния двух евангелических образов: Вифлеема, хлеба, и зверей, в хлеву, среди которых и был рождён Христос.
Это экзистенциальное претворение идеи причастия, но как бы поднятая на невиданную доселе высоту — вне человеческого, а значит — чистая идея причастия, почти платоновская идея, ибо «бог» как бы сливается не с человеческим, но — с миром природы, с отверженным миром зверей и растений, и мыслит как бы из них: ими.
Фактически, это Второе пришествие.. но не к людям, не к «царькам вселенной», но к несчастной и милой природе.

Мальчик решает приветить таинственных, как ангелов — воришек, красавцев: он берёт хлеб и печенья и вечером относит за калитку, на травку.
Изумительное слияние двух образов: причастия и.. даров волхвов.
Читатель, как и мальчик, с нетерпением ждёт ночью, таинственных воришек (я думал, что это еноты).
Но это оказались.. лошади дикие, с жеребятами.
Красавцы, конечно, хорошее слово… но в оригинале у Дафны, совсем иначе: The Lordly Ones.
Дословно — это «благородные», но с фонетическим отсветом чего то божественного, Высшего.

Важно отметить, что перед «сном», мама приходит к сыну со свечой и её тень от свечи, на потолке, мрачно искажается. Это искажается весь «лик человеческого», с его моралью — чудовищной (однажды, я в это верю, через 10000 лет, морали воздвигнут памятник в образе чудовища, на счету которой мириады невинных, светлых, загубленных.. затравленных чувств).
По моральным и человеческим нормам — мальчик совершил грех: своровал хлеб.
Мораль — слепой и злобный аутист. Цербер. Ей плевать, зачем был украден хлеб. Ей важен факт воровства и важна — кара: что бы пресечь это у большинства. Частности — мораль не волнуют.
Мальчик снова был избит.

Всё подготовлено для «побега». Почти — на небеса. От людей и этого безумного мира.
Мальчик ночью убегает к милым лошадям.
Символ чудесный: он убегает к чему-то родному, как «гадкий утёнок», убегает - к своим: к лебедям прекрасным. Фактически, это побег мальчика - к ангелам.
На глубинном шифре рассказа, разумеется, мы видим гибель мальчика.
Но на внешнем уровне, мальчик жив и просто убегает к лошадям.
Печально то, что лошади, понимают мальчика больше — чем родные мама и папа.
Так любовь в нас.. порой не замолкает и не умирает, а просто — ночью, уходит туда, где с ней говорят на одном языке — на языке красоты и добра, а не на языке людей и морали.

В этом плане, конечно, это прекрасный символ, как нечто творческое в человеке, покидает чудовищную «нормальность» людскую и сытую пошлость, крикливую и мещанскую: она уходит - к «своим».
Пусть каждый читатель, решит, что это значит. У каждого из нас есть — «свои». Кто-то из нас, уходит не к лошадям, в ночи, а к милым книгам, чудесной музыке, природе.. не важно: главное — подальше от этих чудовищ — людей и их «прекрасного мира», где распинаются боги и любовь.

А вот дальше происходит таинственный и.. по сути — демонический момент. Он мне напомнил пронзительный эпизод из поэмы Перси Шелли (Дафна не могла её не знать) — Лаон и Цитна.
В поэме, девушка наблюдает, как в небе сражаются, летя в бездну — змея и коршун. И она переживает за коршуна.. По привычке. Эта привычный диктат морали: мыслить штампами: коршун — хороший, змея — плохая.

Но оказалось наоборот: змея была хорошая и позже, девушка, у себя на груди, залечивала раны змеи.
Так и в рассказе. Мальчик уже сроднился, как Маугли, с миром «красавцев», у него уже новые мама и папа.. хвостатые, но.. такие добрые! (представляю, как корчится это чудовище, мораль: ах подлец.. променял людей, родителей, на животных, на демонов с хвостами! Да я тебя...).

И в этот миг, лунной ночью, на холме, появляется грозная тень коня. Он мчится на «папу» (коня) и сражается с ним.
Кончается тем.. что папа-конь — раненый, убегает. Так чужак, грозный конь, становится новым папой.
Это демоническое восстание морали новой природы, Духовной, на старую, почти на старого — бога, а точнее — на старую природу человека и его мораль: свержение «старого бога» — морали. Свержение — «человеческого».

Мальчика, всё нежно удивляет в его новой семье: он улыбается, видя, как лошадка при всех, кормит молоком своего жеребёнка. И вспоминает, как к ним приходила соседка с ребёнком и уходила от всех, в другую комнату, и запиралась там, чтобы покормить, словно кормление грудью — это что-то чудовищное и грешное.
Таков мир людей. И мальчик покидает его. Он сам чуточку становится — лошадкой, и в этом плане, конечно,
это нравственное чудо перевоплощения, не меньшее — чем у Кафки — в рассказе — Превращение.
Мальчик, озябший и голодный.. прикладывается к лошади и кормится от неё..
И та — принимает его. Фактически — природа, принимает, как блудного сына — Человека.

И меня тут, как обычно, накрыло.
О мой смуглый ангел.. вот было бы здорово, покинуть мир морали и людей, и жить в нравственном раю, где нет греха, где всё светло и невинно.
Ты бы встречалась в Москве со своим любимым человеком.. а я бы, приходил к тебе на выходных, ты бы обнажала свою милую смуглую грудь, и я бы приникал к ней, как ребёнок и кормился бы тобой. Пил бы тебя, нежно и невинно.

Это ведь не секс. Это.. нежнее, чем секс, и так же невинно, как дрожь веточки сирени на ветру: мои губы — лиловый ветерок на заре, твой милый сосок — веточка сирени.
Просто я умираю от жажды по тебе. Так почему нельзя просто и невинно припасть к твоей милой груди и просто пить тебя? Это как молоко ангелов.. более таинственное, чем птичье молоко.
Я ведь умираю без тебя, любимая..

В конце рассказа, свершается локальный апокалипсис. Не хочу спойлерить.
Помните Путешествие Гулливера — Свифта?
Там есть удивительные лошади — Гуигнгмы, мыслящие и добрые. И возле них, водятся — мрачные и злобные, кричащие — Йеху: люди.
Думаю, в своём рассказе, Дафначка, экзистенциально переосмысливает образы Свифта.
Люди в конце рассказа, мир человеческий, превращается в коллективного Йеху.
Мир людей навсегда лишается Спасителя — Христа — Этому миру людей, миру крика и нелюбви, говорится вечное — Нет.
Это приговор миру людей и морали. Миру — которому чужда красота и любовь.
Если этот рассказ ставили в театре, было бы чудесно сделать так, что в конце рассказа, мальчик как бы умирает, и блаженно улыбаясь «кому-то, чему-то», и его насильно вырывают из царства света и ангелов — мрачные люди, с криками и угрозами.

Есть в этом рассказе эхо древних легенд, когда добрые демоны, или ангелы, похищали у жестоких людей — детей, потому что это были не совсем обычные дети: у них была кровь — ангелов. Всё как в любви.. не так ли похищаются и наши сердца, о мой смуглый ангел, красавица моя, похитившая навсегда, моё сердце?
Тот, кто был — Словом, стал среди людей — молчаньем и криком боли.
В этом мире людей, можно только молчать. Как письма влюблённых порою молчат и словно бы кровоточат лунным светом в ночи и прорастают — травкой.

- Дафночка, милая.. нас заметят!

• Не заметят, Саш, мы будет осторожными. Как любовники-лунатики.
• Сомнительная осторожность, Дафна.. Я буду обниматься с травкой под окном, а ты — с клёном. Меня санитары повяжут сразу, а о тебе подумают, что ты романтичная женщина.
• Давай сделаем это, Саш. Ну пожалуйста.
• Ладно, давай. Только по быстрому. Мне нужно ещё успеть на свидание с Травкой.
• Звучит так, словно это свидание с санитарами.
• Просто у меня любимую так зовут..

  Поздний вечер. Я и Дафна, крадёмся по опустевшему переулку. Мы преследуем — старушку…

В экзистенциальном плане, рассказ Дафны напомнил мне чудесный стих Ходасевича.

Все жду: кого-нибудь задавит
Взбесившийся автомобиль,
Зевака бледный окровавит
Торцовую сухую пыль.
И с этого пойдет, начнется:
Раскачка, выворот, беда,
Звезда на землю оборвется,
И станет горькою вода.
Прервутся сны, что душу душат.
Начнется все, чего хочу,
И солнце ангелы потушат,
Как утром — лишнюю свечу.

Это крайнее томление человеческой души, задыхающейся в Этом мире и сознающей: чтобы он был «расколдован» или изменён к лучшему, с этим миром должно случиться что-то ужасное, нарушив и разорвав его форму, норму, привычный порядок вещей.
Именно поэтому я вышел с томиком Дафны в вечерний переулочек: мне захотелось на вечер, умереть, потому что без любимой я и так не живу. Мне захотелось стать максимальной своей противоположностью: старушкой или.. маньяком.
К счастью, или нет, но мы живём в грустном мире, в котором легче стать маньяком, чем старушкой или травкой.
Не смейтесь, так на меня повлиял рассказ Дафны.
Я вообще очень странно общаюсь с искусством: словно с ангелами.. играю в русскую рулетку.

Мой смуглый ангел был в Москве, не со мной, а с другим, со своим любимым: мне нечего было терять. Булгаковская Маргарита от горя стала ведьмой. Я - стал маньяком. Нежным.
Я крался с улыбающейся Дафной по тёмному переулку, прижимаясь к стене, словно робкая тень.
Жертву выбрал я. Дафна хотела преследовать мужчину. Но я ей сказал, что в России сложно запугать мужчину, хотя и заманчиво красться за ним. Но можно получить в лоб.
Девушку преследовать я не хотел: мог сильно напугать её.
Выбор пал на старушку. Она могла не понять, что она — жертва.

Я нежно крался за старушкой, прижимался к зданиям, почти так же нежно, как к смуглому ангелу, почти лаская оголившееся бедро дома (шёл ремонт), прятался за столбом, из-за которого, улыбающейся нимфой выглядывал синий томик Дафны.
Старушка всего два раза обернулась. Не знаю, что она подумала. Что я лунатик или романтик. Она мне даже улыбнулась, когда я выглянул из-за столба: может она подумала, что ей улыбнулось счастье на старости лет?
Старушка шла по переулку, улыбаясь незримыми крыльями (если бы я был реальным маньяком, она могла умереть, и я чувствовал свою ответственность и.. нежность к старушке и к смуглому ангелу, словно я чуточку преследовал любимую свою.. через 50, когда я уже давно буду мёртв, а она, в парке ночном, вспомнит случайно обо мне), а я прижался к дому и опустился по стенке, как при расстреле, сел на землю с Дафной и тихо заплакал.
Чего и говорить: маньяк из меня — никакущий.

С одной стороны, я был рад, что я — нежный и робкий маньяк, подарил старушке жизнь.
С другой стороны мне было грустно за себя: моя любимая, в Москве, целуется с самым счастливым мужчиной на земле, и думает: а где же Саша? Наверно забыл меня и развлекается с женщинами..
Какое там! Саша, ночью, превращается в застенчивого маньяка и преследует вместе с Дафной  — старушек!
Ещё не известно, кто больше рисковал жизнью. Видели бы вы улыбку той старушки!

После рассказа Дафны, мне нежно подумалось: чисто художественно, было бы восхитительно, если бы Дафна в прошлой жизни была возлюбленной Эдгара По, она целовала его нежно, ласкала его плечи, грудь..
Кто-то из вас спросит: Саша.. а ты точно ничего не пил? И что здесь.. художественного?
Согласен, если не договаривать мою мысль, то она довольно глупа, как новозеландский валенок.
Но теперь представьте, что Дафна — столь же трепетно и нежно как бы целует и ласкает рассказы Эдгара По, в своём творчестве, как когда-то целовала самого — По.

Я к тому, что и в своём рассказе — Алиби, она восхитительно, как Ференц Лист, сыграла на рассказе По — Овальный портрет.
В рассказе По, повествуется о художнике-маньяке, который в мрачном замке рисовал свою жену.
Она его ревновала к искусству, она как цветок, увядала без его тепла.. а он рисовал с неё портрет, днём и ночью, а она чахла и чахла, словно он переносил жизнь, с неё, на картину. И в итоге женщина умерла.

Но какое же чудо сделала Дафна из этого сюжета!
Представьте, муж и жена прогуливаются по мосту, обсуждают милые домашние пустяки: к ним в гости сегодня придут друзья..
И вдруг, мужчину словно осеняет мысль, он как бы выпадает из матрицы, как из гнезда — птенец, быть может ещё не осознающий себя птенцом и смутно помнящий, что он — десантник Алёша.
Мужчина — Фентон, вдруг осознаёт, что вся его жизнь — сплошной кошмар, и жена его намалёванная, и друзья никчёмные его, и сам распорядок жизни — как механический рояль, однажды заведённый кем-то. Всё это похоже на покорных марионеток.

И первая эмоция читателя — на стороне этого лондонского Нео с тросточкой и с усами, который осознал всю тщету жизни и её механический кошмар: он вырвался из него..
Символично, что это случилось на мосту: словно меж двух миров.
Читатель, как робкий ангел, следует за Фентоном, отправившего жену на машине домой: он что-то задумал. Что-то учудить, чтобы ещё больше — проснуться от кошмара жизни.
Что он задумал? Найти любовницу? Любовника? Уехать в Катманду и разводить там голубей?
Нет.. он задумал иное: страшное (хотя разводить голубей в Катманду, тоже страшно. Поверьте мне).

Он забрёл в бедный квартал, позвонил в первый попавшийся домик. Дверь открыла женщина, с потухшими глазами и судьбой.
У Фентона был план: убить.. кого-нибудь. Да, так иные и по сей день «просыпаются», насилуя мир и себя, красоту.
Это какой-то зачарованный домик, которому позавидовал бы и Андрей Платонов: ребёнок, тоже, весь потухший, как лунатик отчаяния, тихо играет на крыльце: он привязан к игрушке-совочку, чтобы не убежать.
Этот дом обречён на снос, и мама с сыном живут в подвале. Ну как живут? — существуют.

На миг, лицо женщины просияло: в её жизнь кто-то вошёл.. словно она давно уже, века, живёт с сыном на пустынной планете.
Если бы никто не пришёл к ней — она бы.. покончила с собой.
К слову сказать, если бы Фентон был «мужчиной», то покончил бы с собой — он.
Так иногда бывает у трусов судьбы и политиков: желая покончить с собой и своей мерзостью, они убивают не себя, но — других, красоту или правду.

Фентон планирует убийство. И женщины и ребёнка. Но нужно же всё грамотно обустроить?
Он говорит ей, что ему нужно снять комнатку. В подвале. И женщина сама подкидывает ему судьбу.. словно она — бог: а вы не художник случайно? Зачем вам такая комнатка в подвале с увядшим окошком?
И что забавно, Фентон принимает её правила игры: он представляется.. художником.
Тонкий момент. Подрезая нити кукловода-жизни, в своей судьбе, наш лондонский Раскольников, бессознательно «отдаёт» себя в руки женщины, а женщина, как известно, (и красота) — наместники бога на земле.
Представляете такой дивный апокриф? Раскольников крадётся ночью в комнате старушки, у него топор прижат к груди.. но он ещё не знает, что старушка — маньяк-лунатик, и она притаилась за дверью.. с топором, и крадётся за Раскольниковым!

И тут Дафна вводит в текст — ангелов. Новые вводные: комнатка женщины запущена. Как и её жизнь.
Фентон ещё не знает.. что ему выпало божье чудо: соприкоснуться со своей жизнью, в образе Женщины и ребёнка, и этот дом — это тоже, его жизнь, запущенная и грязная.
На стене комнатки грязной, как в кабинете Достоевского, висит портрет Мадонны с сыном.

Это не просто символ. Это — тайный подвал сюжета. Для лунатиков чтения.
С одной стороны, Фентон должен будет убить.. новую Мадонну с сыном.
Это тончайший оммаж к Достоевскому и его Братьям Карамазовым, и второму пришествию Христа — в Севилье: Христос там никому не нужен.
А у Дафны, второе Пришествие свершилось — в образе Богоматери, и Христос — не взрослый, а ребёнок. Быть может это совершенный, с эсхатологической точки зрения, образ Христа: он и Богородица — одно целое: от взрослого Христа, кровожадная толпа, ждёт мести и кары грешникам, а Христос-ребёнок с мамой — априори, милосерден, он — совершенный бог, который не нужен Этому миру. И он осуждён на новое распятие — у Дафны. От руки «пробудившегося», вполне либерально пробудившегося человека, которому нужно потрясти мир и его основы — своей душонкой, ему нужна слава и власть.

Дафна очень тонко и опасно играет на евангельской теме, как.. ангел: на грани веры безмерной и безмерного низвержения веры.
У женщины в этом зачарованном доме — еврейская фамилия: Кауфман. Но еврейское имя и у жены Фентона: Эдна, что значит — радость, Эдем.
Фентон покидает Эдем, он — как падший ангел, как Адам.. убежавший от Евы (то есть мы видим мир, в котором грехопадение совершил мужчина, а не женщина: это безумный мужской мир, где вечно распинается — красота, истина, душа — Женщина, то самое Вечно-женственно начало мира, по Плотину, которое в мужском мире вынуждено ютиться в «подвале», словно в Пещере Платона).
На этом месте, я мысленно слышу аплодисменты четырёх феминисток и.. пяти санитаров.

Анна Кауфман, когда-то подверглась сексуальному насилию в Германии, бежала и встретила мужа, а потом.. и муж убежал от неё и сына.
На верхнем уровне, мы видим тонкую и мимолётную аллюзию на еврейскую трагедию во время войны и Холокост, достигающей своего пика, в постоянной утечке газа в доме, обречённого на снос.

С другой стороны, это инфернальная евангелиада, ибо Анну (Марию, по сути), бросает и муж, и она остаётся с сыном, одна в этом безбожном и безумном мире, в котором любовь, привязана к игрушкам морали и сомнений, так же, как её ребёнок привязан к игрушке: это почти прикованность к кресту, но на эфемерном ещё уровне.
Приход Фентона к Марии и Христу — это мрачнейшая инферналиада отсылки на явление ангела к Марии и её зачатие: к Анне (Марии) пришёл не ангел, но — дьявол, чтобы её убить.

Фентон мнит себя художником, и не замечает, что Анна — беременна.
Он — слеп, и это чудесно выражено, когда он рисует сначала ребёнка Анны, потом её, а потом — себя. Некая радуга пробуждения: Христос, Богоматерь, Человек (он).
Но он, бездарность, не может нарисовать себя, с открытыми глазами не выходит, а с закрытыми — получается, но — кошмарненько.

Это образ сна, почти буддийского, тройного сна жизни: сна Жизни, от которого проснулся Фентон, сна бога и человека.
Символично, что Анна позирует ему с сыном, и ест апельсин (их много в Севилье, где по Достоевскому, случилось 2-е Пришествие? не важно. Анна, с ребёнком и апельсином, похожа на гогеновкую Мадонну, на своём грустном островке полуразрушенного дома).
Тема апельсина очень важна в рассказе: это образ солнца (символ нарождения Бога). Мандариновые шторки, которыми украсила подвал, «Мария», и кожура апельсинов в мусорке, куда в конце рассказа выбросил таинственный свёрток, Фентон (по сути, трансцендентальный акт суицида).

Любопытно, что Анна, приняв у себя Фентона, как «художника», который должен её убить, по-детски наивно предложила ему… себя, слегка приоткрыв халатик.
Символ чудесный и.. страшный. На ноуменальном уровне, она как бы предлагает «пробудившемуся», довести до конца свой образ, свою мысль: отречься, убить себя прежнего, а не кого-то ещё. Стать мистическим мужем Марии и сыном Христу, дабы жизнь просияла Новой любовью.

Но он этого не выбрал. Он испугался «искушения» Марии и.. сослался на свои мнимые ранения на войне и что он «ранен» Там, и потому ничего не может.
Чудесный символ духовной импотенции Фентона и ему подобных.
Но этот образ, Дафна доигрывает просто изумительно, показывая, что вот такие духовные и либеральные импотенты, могут изнасиловать не тело женщины, но — саму жизнь и судьбу женщины, — изнасиловать саму любовь и надежду.

Фентон думает, что он преодолел пошлость жизни, он вырвался на свободу, и теперь он не лакей и кукла заводная, а — почти бог, он сам творит свою судьбу. Вот только этот бог, — бездарен и нелеп, жалок: то, что он рисует на картине — не жизнь, а пародия (думаю, тут Дафна закадрово спорила с модернисткой живописью и не только, но как и у Достоевского в Бесах, спор с либералами вылился в первый экзистенциальный роман 19 века, из которого вышли все французские экзистенциалисты).
Анна увидела себя на портрете и грустно сказала: неужели вы меня такой видите?
У меня тут рот как у рыбы…

Тоже чудесный символ, двойной: 1) Это древний христианский символ, и на греческом, рыба — Ихтис, являетяс шифром: Иисус Христос спаситель (если верно помню). 2) Рыба на берегу, которой нечем дышать. Этот образ обрастает «мясом», когда Фентон сбрасывает с моста в реку, свои рисунки и картины. Этот образ встаёт во весь трагический рост, в конце рассказа: нечем дышать.. Марии и Христу, в мире «людей». Люди — почти синоним «чудовищ» у Дафны.
Это же чистый Андрей Платонов: мысль о том, что Мария и Христос — могли погибнуть в газовой камере в концлагере.
Разумеется, лишь на верхнем уровне символа, речь идёт о трагическом эхе Холокоста. На глубинном уровне — это экзистенциальный образ нового распятия Христа, но уже — с Марией: т.е. тотальное распятие, без возможности воскресения и надежды: это приговор Человечеству.

Фентон обращается в нравственного Джекила и Мистера Хайда: днём, он как бы спит, ведёт механический образ людей, работает на опостылевшей работе, любит ненавистную жену, дружит с глупыми друзьями… а вечером, превращается в Мистера Хайда: он — художник, быть может, гений, и он убьёт скоро — Марию и Христа: перевернёт Мир!
Фентон презирает женщин и жизнь. Он — по сути, мёртвый. Он — выкидыш жизни. Его встреча с Анной (Марией и Христом), это трансцендентное блуждание в лимбе, его умершей души (судьбы?), ему был дан второй шанс.. но он его не понял.
Если человек — ничтожество, то если он будет пробуждаться от ничтожества жизни хоть 1000 000 раз, он не проснётся. Он будет спать ещё крепче, но будет искренне думать, что проснулся: наоборот, человек зарывает себя в глубинный и хтонический сон жизни.

И поруганное творчество и любовь, станут образом распятого бога, но уже распятого на холсте, как на кресте.
У каждого есть шанс проснуться от пошлости жизни и его механического ужаса. Но только  - в любви. Без любви, эта жизнь — пошлейший сон и кошмар, от которого мы кричим во сне, и не слышим своего крика. Слышит только любовь.. одинокая и напуганная, как ребёнок Анны, привязанный к игрушке, на ступеньках.
Без любви, у нас просто нет алиби: мы априори виновны вне любви.

Какое влияние книга может оказать на жизнь человека?
Дафна, грустно бы улыбнулась, узнав, какое влияние её рассказ оказал на меня.
Все мы знаем, что в произведениях искусства, порой заложена как бы кинетическая инерция разрушения, чего-то ложного в нас, отчаяния, и часто, люди просто не могут справиться с этим ощущением, особенно, если у них обнажена душа или нервы, и тогда человек как бы разрушает сам себя, быть может даже кончает с собой, особенно, если под рукой нет вкусного кофе мокко с вишнёвой булочкой, чтобы как-то справиться с кинетической инерцией разрушения и печали.

Сегодня ночью, Дафна помогла мне убить человека. Более того — она помогла мне.. спрятать труп.
Не пугайтесь, я говорю чуточку аллегорически. Ну, почти.
Дело в том, что и до этого рассказа, мне хотелось «сделать это», но после рассказа.. я решился, и — «сделал это».
Быть может, кто-то из моих друзей, зная меня, с улыбкой спросит:
- Саша… ты ведь не про вишнёвую булочку с мокко?
Знаешь, вот худеешь, худеешь… а потом съешь вкусную булочку перед сном, и ощущение.. словно убил человека.
По крайней мере — маленького человека. Очень. Хоббита.

Нет, я говорю не про вишнёвую булочку.
Ночью, я, и Дафна (томик с рассказами Дафны), пошли в парк. Мы вместе несли, в «верном свете луны» и в неверном тумане — «тело». Мужское? Женское? Ах, не важно…
Мы закопали его под деревом огромного клёна. «Тело» было маленькое — как котёнок.
Кто-то, из друзей, быть может спросит: Саша.. а ты чем запивал, булочку вишнёвую?
Нет, я был восхитительно трезв.
Всё просто: я решился похоронить..  свою синюю большую тетрадку со стихами, ещё неопубликованными, написанными до встречи с моим смуглым ангелом, с которым я расстался. Потому что в этих стихах, были другие женщины.

Кого я хоронил с Дафной, в ночном парке? Ах.. не важно.
Мне даже на миг показалось, что я… несу за руки и за ноги, «тело женщины», не с Дафной, а с моим смуглым ангелом, чуточку пьяным: сонная улыбка на лице — словно смущённый лунатик в лиловой пижамке.

• Саша.. у нас очень странное свидание, ты не находишь? Я.. в пижамке, Дафна (умершая уже давно), ты… и Она — в «пакете». Зато красиво в ночном парке, да. У тебя есть вкус. Спасибо что позвонил. Всегда рада помочь..

  Это были как бы мои фотографии сердца.

Может я ненормальный? Я сплю с письмами смуглого ангела и с его милыми фотографиями.
А фотографии и стихи… которые были до встречи с ней — наоборот, я уничтожил.
А для поэта, стихи — это как тело. Это маленький суицид, если погибают стихи.
Я умер и.. родился для смуглого ангела. Жалко, конечно, что опять — человеком. А не сиренью, например. Было бы славно, каждую весну, ласкаться ароматом к её милым плечам и к улыбке.

В своё время, Вирджиния Вулф, написала, что Джейн Остин как бы выкручивает руки своим персонажам.
Тогда что делает Дафна, спрашиваю я, Вирджинию?
И сам же отвечаю: это какой-то… грациозный бдсм. Причём, не понятно, кто в нём более участвует: персонажи, или читатели.

Рассказ начинается с очаровательной лирической ноты: молодая и роскошная женщина, отдыхает на курорте, на балкончике своём и красит лаком, ноготки.
Ты точно знаешь, что так не будет продолжаться всегда, и Дафна заломает руки красоте и свяжет её и даже… отхлестает, и красоту, и.. тебя.
В этом плане, конечно, Дафна — похожа на жизнь. Ну.. и на мою учительницу по математике. Чуть-чуть.

Беря в руки книгу Дафны, я бессознательно готовлюсь к нравственному бдсм.
Мне даже снятся странные сны после чтения Дафны: мой смуглый ангел входит ко мне в спальню, после долгой разлуки, а я… голый, связанный, подвешен к крюку на потолке, с розовым кляпом во рту, и передо мной — открытая книга Дафны, и плётка лежит на полу.

- Саша.. боже мой, ты чем тут занимаешься? Ты с женщинами развлекаешься, а не страдаешь по мне, как ты пишешь в стихах и рецензиях? Ну, где она? Как её зовут? Она в ванной? Что? Она рыженькая? Брыжненькая? Полька, что ли? Говори чётче.

• брбууу...ггууужу..ббужббубв.
• Погоди, я сейчас кляп выну.
• Любимая… я не виноват! Это не то что ты думаешь!! Я просто очень странно читаю книги, ты знаешь! Я люблю одну тебя!
• Как её зовут? Только честно. Она красивей чем я? Ты знаешь меня, я всё пойму, мне просто нужна правда, милый.
• Её зовут.. Дафначка. Ты прекрасней чем она, в 1000 раз! Клянусь!

• Знаешь, а тебе с кляпом, идёт. Ты ведь у нас любитель помолчать? Хм.. какая милая плётка на полу. Так говоришь, что ты был мне верен, Саша? Ну что ж, почитаем вместе, Дю Морье?
• уууАввббб...оббввуу...увбббв!! ыай!

  Дафна прелестна ещё и тем, что она играет с читателем совершенно по-женски. Как сама жизнь порой играет с нами.

Вот, ты видишь мужчину в рассказе, безумно влюблённого в женщину. Ты уже чуточку склоняешься к нему, в симпатии. И вдруг.. он совершает что-то такое, что напрочь перечёркивает его любовь.
Так порой гроза поражает дерево и оно разламывается на две части.
В этом плане есть интересный современный случай. Появилась чудесная и молодая писательница, очень милая, и дети с родителями зачитывались её книгами.
Но однажды.. всё открылось: писательница оказалась жестокой убийцей и чуть ли не маньяком.
Это сразу отбросило тень на её творчество, обесценив его.

Мораль — аутист по природе, причём — мрачный и злобный. Ей нужно, что бы всё было в лоб и прямо. Что бы истина выговаривалась, твёрдо стоя на двух ногах, как чиновник перед получкой.
С Дафной — так не пройдёт. Тут потребуется.. бдсм и что-то ещё: чтобы правильно всё рассудить, не заклеймив никого ярлыком (ах, подонок! Ах, нарцисс!, ах...мерзавка!), как это любит делать мораль; нам нужно исхитриться и как бы грациозно скуржопиться, встав на одну ногу, балансируя другой ногой где то возле левого уха, а руками помогая найти баланс, который найти порой так же трудно, как зацветший папоротник в майскую ночь: маленькая стрекозка сядет на ногу и.. всё пропало: вы снова падаете.

Я бы предположил, что данный рассказ Дафны — это оммаж в сторону грустного рассказа Томаса Манна — Маленький господин Фридеман, о карлике, который был влюблён в замужнюю женщину: там схожая атмосфера великосветского снобизма: люди бывают Большими, а чувства у них — карлики, и наоборот, у маленьких людей, бедных людей, чувства бывают — огромные и богатые.

Даже в конце рассказа Манна, мерцает знакомая тема насекомых, как бесприютный и ласковый шелест ангелов, летающих над трагедией: эта нота ярко вспыхнет и в рассказе Дафны: сначала, милый шмель, занимающийся сексом с цветком, на столике перед одинокой женщиной, потом резко начинается инферно — как бы спуск в ад: мухи в жару, от которой спасается наша героиня, ища спасительный прохладный подвальчик.
И, наконец — тема стрекозы, ласкающейся к коже женщины, словно это душа.. не то любовника, не то — её, душа, нежно покинувшая тело.
Т.е, мы имеем завершённый образ трёх миров: Шмель и цветы — Рай, мухи и жара — ад, и чистилище — стрекоза.

Прекрасная маркиза (опять милый приём Дафны, который любил и Набоков: у всех в рассказе есть имена, кроме неё: её как бы нет.. она  — в лимбе своего одиночества и тоски, и.. самовлюблённости), отдыхает на французском курорте.
Она сидит на своём балкончике и красит ногти: пробует три оттенка красного.
Возле моря, за «парапетом», гуляют две её дочки, с няней: одна из дочек нашла в море — звезду, и несёт её маме, с радостным криком.
Почти древнегреческий хор рока, слышится в этом образе: звезда.. найденная в море. Падшая звезда.

Маркизе доставляет удовольствие, как люди на пляже оборачиваются на её милых детей, как смотрят на неё, на балконе: ей нравится, как ею восхищаются.
На полу лежит письмо от мужа: пишет, что он снова занят по работе и не сможет приехать. Желает её и детям, чудесно отдохнуть.
Маркиза.. грустит. Да что там, грустит — тихо тлеет, её судьба.
Она вроде бы счастлива. Жаловаться не на что: она купается в роскоши, у неё чудесный муж, милые дети..
Но всё та же вечная боль: почему же сердце плачет и стонет и… тихо уродуется, в одиночестве?

Маркиза вспоминает, как она росла в Лионе (она приехала на этот курорт), как была счастлива с подружками, вспоминает милое детство и юность, мечты.
Куда всё это делось? Она — дочка простого врача. Её сватали к одному хирургу.. но она вытащила счастливый билет: вышла замуж за маркиза.
Она переписывается с подругой детства, которая пишет ей, что у неё есть любовники, и сердце её цветёт.
- А у тебя, милая, как у тебя с любовниками? Наверное многим вскружила голову?

А у маркизы никого нет. Одно её одинокое сердце.
Она в мыслях, уже готова к «приключениям». Как душа порой готова, словно ласточка, на время покинуть тело и улететь в Африку: иногда, попытка измены, это спиритическая попытка суицида: попытка вырваться из своей озябшей судьбы и сердца.
Однажды.. она сидела голой перед зеркалом, в отеле, и к ней, как бы случайно вошёл служащий, с метёлочкой.
Извинился.. и ушёл, вежливо, хотя увидел её — голую.

Тут меня нежно накрыло. Просто представил на миг, что в отеле, служащий увидел бы случайно, моего смуглого ангела, голого. Или священник увидел бы. Или парикмахер, не важно (да, моя фантазия разыгралась не на шутку).
И вот.. в эту же ночь, и священник и парикмахер и служащий отеля, покидают свой дом и уходят в лес… все трое, и посвящают свою жизнь — молитве и благоговению.
Красота смуглого ангела, поделила их жизни, на до и после.
И где-то в московском лесу, они молятся смуглому ангелу и ходят по лесу со свечами, шепча имя смуглого ангела, удивляя лосей и лесников.

Однажды, маркиза, как лунатик судьбы, сходя с ума не столько от жары и одиночества, сколько от невыносимой пустыни своей судьбы, похожей на ад, покинула отель: ты вроде бы в роскоши, вода и вино рядом.. но ты умираешь от жажды.
В этом странном женском лунатизме, маркиза набредает на спасительный островок: магазинчик с фотографиями.
Она туда заходила раньше, с детьми, но забыла уже.
Тут звучит почти тургеневская тема. Помните, в Вешних водах, брат и сестра, держали магазинчик?
Так и тут. Брат и сестра, держат магазинчик.
Но есть один нюанс: они.. инвалиды. Они оба — хромоножки.

Маркиза договаривается с фотографом, хромым и прекрасным, чтобы он пофотографировал её и детей.
В общем.. фотограф и маркиза, сблизились, и стали тайно встречаться на скале, заросшей живописными папоротниками.
Дафна очень изящно описывает секс: он просто.. был, и женщина оправила платье.
Вот бы и в жизни, секс, был таким! Буквально! Секса не было.. просто женщины оправляли бы платье.

-  Здраствуй, Саша… Давно не виделись. Почему ты на меня так загадочно смотришь и нежно улыбаешься?
Познакомься, это мой любимый человек. Выпьешь с нами чаю? (и на этих словах.. смуглый ангел, ласково и чуточку зардевшись, оправляет своё платье. И ещё раз… томно вздохнув. Затем поправляет свои чудесные каштановые волосы за ушком..).

Ах, да. Была ещё стрекоза, которая села на кожу маркизы..
Маркиза была разочарована: она намечтала себе.. что это будет нечто страстное, как в романах, что её стиснут в объятьях..
А робкий фотограф, лишь нежно её поцеловал.. он всё делал нежно.
Он вообще, был нежным, как душа, и книжки читал — нежные, какие маркиза читала в юности: сентиментальные и наивные — о любви.

И вот тут начинается самое интересное, что я люблю: лунная сторона прочтения: нетуристические тропки прочтения, на которых не показываются большинство читателей.
По сути, маркиза встречается — со своей душой. Своей хромоногой душой, судьбой.
Словно во сне, или скорее — под наркозом, проходят её тайные свидания, и даже секс: она смотрит на всё, как бы со стороны..  «как души смотрят с высоты, на брошенное ими, тело», сказал бы Тютчев.

И в этом плане, стрекозка на её коже, — это тоже, её душа.
Совершенно без эмоций всё происходит. Как тени на луне. Как.. в лимбе, где звуки и тени и тишина — перемешаны, спутаны, с нашей болью и памятью, с тишиной о нас — самой жизни.

Несчастный калека-фотограф, как собачонка возле маркизы: он бледнеет, томно вздыхает.. и слушает, слушает маркизу, которой надо выговориться.
И тут уже очерчивается известный сюжет: Нарцисс и Эхо.
Дафна изумительно меняет «расстановку сил». Женщина — оказывается Нарциссом.
Мужчина — оказывается, одновременно, и Эхом, и — рекой, в которую загляделся прекрасный Нарцисс.
Тут психологам следует быть осторожными: они могут легко вляпаться в ловушку.
Слишком заманчиво всех наградить ярлыками — нарцисс и мерзавец, и уйти с гордым и изящным выражением на лице  — в закат. Быть может даже — на коне. (под музыку — Неуловимые мстители).

В жизни так не бывает. Дафна углубляет эту тему другим вечным образом: Красавица и чудовище. Т.е. Амур и Психея.
Она андрогинно сплетает эти два мифа, так мучительно и трепетно, что уже толком не ясно, кто именно — чудовище, а кто — красавица.
Как обычно, любовь — словно в центробежной силе, стремится покинуть «человеческое», тела и мужчины и женщины, ибо они оба, по своему, хромые «уродики».

Любовь трепетно сверкнула.. и что дальше? И что с того, что она сверкнула корнями — в душе мужчины? Любовь требует заботы, как цветок.. аленький.
Именно лепестки аленького цветочка, мы видим в начале рассказа — ноготки маркизы, покрытые лаком.
Именно аленький цветочек, уже сам, во всей красе, появляется на груди маркизы, в виде розы.. когда её фотографирует мужчина, и этот цветок.. маркиза грациозно роняет с высоты. Пророчески.

Символ безупречный. Я про фотографии: это ведь зрительное Эхо впечатления.
Так кто же Нарцисс, а кто — Эхо, брошенное?
Повторюсь: ошибочно, хоть и искусительно.. пойти по тропке морали, и всех осудить: мол, скучающая самовлюблённая дамочка на курорте..
Любовь — выше морали, потому и произведения искусства, нужно читать сердцем, а не моралью.
Я бы не называл маркизу — нарциссом, самовлюблённой женщиной, которая играла с сердцем мужчины, как кошка с клубком пряжи.

Сама маркиза — была чуточку — Эхом, ибо муж, фактически изменял ей с бытом, с работой, и сердце женщины — озябло и стало деформироваться, как и её душа и судьба: судьба стала — хромать.
Маркиза — несчастный человек. Мне её безумно жалко. Всех жалко.. (и тут Саша достаёт револьвер и прикладывает к виску...). Нравственно, это и правда облегчает: приложить мысленно, револьвер к виску. Все хорошие, все виновны.. и нет виновных. Живите сами эту безумную жизнь, без меня. Бог с вами…

Но проходит минута, револьвер, чеширски тает в руке и превращается в вишнёвую булочку, которой я неуверенно целюсь, то в висок, то в рот, грустно улыбаясь ей и смотря на удивлённого Барсика: нужно как-то жить среди этих чёртовых и несчастных персонажей, дальше!

Маркизе становятся скучны эти однообразные свидания: ей хочется… перчика.
Я не про секс. Хотя женщины знают древнюю тайну «друидов», как секс перенести на уровень боли, и даже — обид и сомнений: ах… Маркизу де Саду, до этого далеко.
Маркиза начинает нежно издеваться над несчастным фотографом, над его бедностью, внешностью и т.д. Это нравственный бдсм. Она его мучает и бьёт «хлыстом», а он.. дурачок, любит её больше прежнего.

Разве это не чудесно? Маркиза пишет подруге, что у неё тоже появился любовник… но она грациозно умалчивает, что он — несчастный калека.
Маркиза мучила свою душу хромую, как и положено в Лимбе, раздувая болью — потухший огонёк своей судьбы.
Тоже тонкий момент: её боль.. точнее — его, боль, становится для неё источником жизни и страсти: так в Аиде, у Гомера, тени умерших слетались на кровь жертвенную, а у Дафны — на боль и раны в душе.

Дафна чудесно играет с читателем, даже чуточку не по правилам. Как мы в детстве, грациозно меняя размеры ворот, в виде кирпича — при атаке.
Но читатель… всегда играет по правилам: он верен красоте, а не сюжету, его чеширским играм с собой.
Можно по разному относиться к тому, любил ли маркизу — хромой фотограф. Безусловно, то что было в начале — это была любовь, которая, как и положено любви — выходит за пределы нормы и привычных чувств (уродство в любви — любить «нормально»,).

Да, он был одержим маркизой, он буквально дышал ею, как божеством: он превращался в нежное и покорное Эхо её.
Но разве не этим и отличается любовь, от страсти? Любовь.. всегда, чуточку становится — жертвенным эхом любимого, нежно растворяясь в нём.

Ну и какая сказка, без превращения?
Дафна удивляет читателя тем… что в «чудовище», превращаются оба — и мужчина и женщина.
Как можно назвать поступок мужчины, который… словно ребёнок, не получив того, чего он хочет, говорит маркизе о том, что всё расскажет и мужу и всем в отеле и в городке, что она была с ним?

Разумеется, это мерзко. И тут даже нет оправдания в том, как мужчине было больно.. но чисто стилистически — это сильно, потому что снова, Дафна выдерживает линию мифа о Нарциссе и Эхо: в этом шантаже, есть угроза сделать маркизу — Эхом, т.е., чтобы о ней заговорил весь город: заметьте, элегантное сальто символизма: переход от Нарцисса — к Эхо, вроде бы не так уж и плох, но на самом деле — это всё тот же ад, ибо всё уже смешалось: словно Эхо — первично, а не Слово.

Меня резанули две мысли в рассказе, высказанные не то Дафной, не то Маркизой: мужчина, который не может совладать с чувствами — всегда жалок.
Это про хромого фотографа, который узнал, что маркиза, наигравшись с ним на курорте, бросает его и с брезгливостью отвергла его желание последовать за ней, в Париж и Лондон, и быть рядом с ней, всё равно кем: лакеем или.. (мне показалось, что в этом моменте, в рассказе, было даже что-то от «Гранатового браслета» Куприна).
Как мы видим, это тонкое продолжение линии мифа о Нарциссе и Эхо.

Неужели мы все так «зажрались», в любви и в жизни, что у же не понимаем, что если человек любит по настоящему, то он всецело переливает свою жизнь и сердце  — в любовь, и если любимый человек покидает нас, мы — умираем? Реально, умираем, и не важно, нравственно, или большая часть души умирает, а то что осталось.. волочится по свету.

Фотограф заплакал, как ребёнок…
Страшно это: когда в Любви, мужчина, сбросил для женщины всё лишнее, наносное, даже «мужское» и человеческое сбросил, раздевшись как бы до бессмертия обнажённой и израненной души, которая всегда, по природе своей — ребёнок, и просто заплакал: порой у мужчин, слёзы — как кровь из отворённых вен на запястье: их долго сдерживали, они стали душой и болью.. жизнью, и вот — прорвались, ибо жизнь уходит.

Да, это страшно, когда мужчина «разделся» пред женщиной, до ангела, а она продолжает смотреть на него всё ешё — «женщиной», не раздеваясь перед ним до души. Разумеется, это будет уродливый взгляд на любовь: перед любовью настоящей, и мужское и женское и мораль и человеческое — лишь мусор, или лживый посредник, который лишь иногда может грациозно разукрасить наши страсти, как специи.

Если бы я ставил рассказ в театре, я бы обыграл образ фотографа, сделав его — Купидоном, почти ребёнком, в плане чистоты души (той самой, которую утратила маркиза и по которой тосковала, вспоминая детство своё) — вместо лука и стрел — фотоаппарат, и он нежно расстреливает маркизу, лежащую в цветах: раня её плечи, грудь..
Как бы целуя её фотовспышками.. ласковые оперения фотовспышек, вонзающиеся в тело женщины.

Кстати, мерзкий поступок фотографа — с шантажом. Это ведь завуалированный суицид. Т.е. фотограф фактически умирает как Мужчина, да и как человек… он хочет не столько шантажа, сколько — смерти, обоюдной, почти — венчальной, и для себя и для любимой.
И тут снова нужно оговориться: преступно читать Прекрасные произведения искусства — с моральной и человеческой точки зрения, даже если искусстве говорится о чудовищном, как на картинах Гойи: красота всегда будет уродоваться человеческим, моральной оценкой.
Я к тому, что на высшем плане искусства, Дафна как бы говорит нам: фотограф, в своём мерзком поступке, хотел превратить в Эхо — и себя и маркизу.

Ещё меня задела мысль в рассказе, высказанная маркизой, и поддержанная некоторыми женщинами (не раз встречал это в жизни, и даже в книгах - ах, он мужчина.. он это переживёт.
Все мы боремся с сексизмом и уничижением женщин.. но что делать с этим? Мужчина, что — орангутанг? Он камень? Он должен грациозно стерпеть смерть и остаться улыбающимся и живым? А если человек любит так, как боятся любить женщины и мужчины — любит всей своей душой и судьбой, и поэтому любовь — выше жизни для него? Как пережить утрату того, что выше жизни?

Превратится в орангутанга? В камень? В изящного мужлана, который романтически погрустит, напьётся с друзьями, назовёт любимую, разными интересными словами, а потом окунётся в новые отношения и даже в разврат?
Для меня это и есть — подвиды орангутанга, а не «мачо».

Когда приехал муж маркизы, он тоже, оказался.. тем ещё «хромоножкой».
Он увидел хромую сестру фотографа, и назвал её — безобразной.
Как и положено в сказке, должно произойти некое превращение. Или смерть.
Грациозность рассказа Дафны в том, как изумительно она выдержала ноту мифа о Нарциссе и Эхо, подняв её до экзистенциального уровня.
Прошлое маркизы, становится как бы её Эхом, запечатлённом в фотографиях, вполне невинных, к слову.

Но есть одно таинственное фото: ребёнок.. которого маркиза носит в себе: стрела Амура, застрявшая под её сердцем!
Об этом не пишет Дафна, лишь рикошетом мы догадываемся об этом, когда муж маркизы говорит, что он знает одного хромого, который вышел замуж за девушку молоденькую, и у них родился мальчик, хромоногий.
Тончайший момент, на который многие читатели могут не обратить внимание: муж спрашивает супругу, как бы между прочим: этот хромой, мой знакомый, Ришар, ты не знакома с ним?
Кто этот Ришар, который женился на молоденькой девушке?
Не тот ли это… друг её отца, хирург, за которого сватали её, раньше?

Она в последнее время тосковала о своей юности: что было бы, если бы она осталась в Лионе и вышла замуж за доктора?
Она бы.. зачала, тоже, хромоножку, и ничего почти не изменилось.
Или изменилось? Так тема Эхо, словно ангел древний, вторгается в концовку рассказа: это рок, словно она изменила себе, отказавшись от своей судьбы, своей юности, «продав» себя за деньги и роскошь, выйдя за маркиза, много старше неё.

Быть может она была бы счастлива с тем хромым доктором, другом её отца? И что с того, что сын родился бы хромым?
Её душа не была бы изувечена и не охромела бы!
Лишь без любви — жизнь хромает.
И как гильотина, повисает страшный вопрос в конце, перед читателем: что сделает маркиза с ребёнком своим?
Со своим Эхо, со своим аленьким цветочком?
Меня только сейчас осенило: в самом начале рассказа, маркиза рассматривала свои ноготки, выкрашенные оттенками красного лака, разного. Три пальца. Это ведь три ребёнка? У неё уже есть две девочки.. будет - мальчик. "Аленькое чудовище".
Женщина сама словно бы стала эхом, несчастным. А кто тогда чудовище?
Как обычно — жизнь. И она же — маленький хромой фотограф.

Решил сгладить грустное впечатление от концовки рецензии, чудесной фотографией Ариадны Эфрон (Аля), дочки Марины Цветаевой: она делает селфи, перед зеркалом.
1937 г, Париж. В этот год Аля вернулась в СССР.

В очень раннем детстве я искренне думал, что окна — это застенчивые иконы, очень живые и очень странные, более чудесные, чем обычные иконы.
На этих иконах были изображены не ангелы и святые, но — милый клён, кошка Анфиса, добрый и вечно пьяный дед Егор, птицы..
И все они были святыми, разумеется. Я им даже молился. В храме, мама с улыбкой одёргивала меня за руку, когда я молился на окна, а не на иконы: молился ласточке или веточке дуба.
Когда я чуть подрос, окна, по прежнему были моими тайными друзьями и ангелами.

Когда я ехал в школу в трамвае, или сидел за партой, то вечно витал в облаках.. отразившихся в окнах.
Я был зачарован тем, как люди отражаются в окнах. Некоторые окна были полуоткрыты или засвечены солнцем, и потому люди в них отражались… как в раю, как во сне: нижняя часть была — человеком, в вот верхняя, прозрачно и доверчиво отражала то, что было за окном.
Очаровательная смуглая девочка, с чудесными глазами, чуточку разного цвета, цвета крыла ласточки, в отражении полуоткрытого окна, имела голову, например — ласточки, парящей в синеве, а иногда и —  апрельской травки.

И я весело думал, вместе с моими губами: господи.. я люблю  — Травку!
У учительницы, голова отражалась в виде цветущей сирени; иногда, в голову учительницы, мечтательно и медленно влетал самолёт, словно в гараж, и я улыбался, слушая что-то о Пушкине.

• Саша.. что вы так улыбаетесь? Опять витали в облаках?
• Вместе витали, Венера Кирилловна.
• ??

  Однажды, я не удержался, и на перемене, когда чудесная смуглая девочка-травка разговаривала с подругами, я набрался храбрости, перекрестился даже, подошёл и.. ласково поцеловал окно: поцеловал отразившуюся там травку..

Рассказ Дафны, меня поразил в самое сердце. Как чуточку сумасшедший Купидон.. со скальпелем в руке.
Это какая-то безумно грустная Матрица (фильм), увиденная глазами женщины: мир — глазами женщины.
В этом смысле, рассказ невероятно феминистичен. В хорошем смысле.
Девушке сделали операцию на глазах, она долгое время была с повязками на глазах, потом повязки сняли, установили синие линзы (задев маленький нерв), и.. о, боже, она увидела мир таким, каков он есть: мир зверей.

У доктора, медсестёр — были головы зверей: коровы, собаки..
В некотором смысле, это рассказ Кафки — наизнанку, точнее, в фотографическом негативе: и если у Кафки в его Превращении, Грегор Замза проснулся — жуком, то у Дафны, девушка «просыпается» от ложной жизни и видит мир таким, каков он есть: в нём, все превратились — в зверей.
Или они такими и были, и просто девушка этого не замечала?

Впрочем, Дафна дивно играет на полутонах, как милый Коровин на тенях и свете, или Рембрандт: в этом вся прелесть рассказа: мир, как бы читается — шёпотом, в сумерках осязаний, недоговорённости.
Героиню зовут Мада Уэст, и когда она лежала в больнице с повязкой на глазах, она ждала, когда её снимут.
Нет ничего хуже, ожидания, — говорит она медсестре. И мы ей вторим: нет ничего хуже.. и не важно, ожидание выздоровления ли, ожидание письма от любимого, или ожидание счастья: когда жить особенно некуда и ничем, мы словно погружены во тьму, словно жизнь — это такой же орган осязаний, и иногда он как бы не чувствует нас и мир, и мы ждём, что — прозреем.

Страшно жить в темноте. Ещё страшнее — любить в темноте, толком не зная, где твой любимый, и есть ли он ещё, любит ли он тебя.
Ты не знаешь, кто тебя коснулся в этот миг: любимый? Письмо? Или что-то демоническое, страшное, что вошло в комнату а ты не видишь, ибо — темно.
Что есть наши письма — иногда — как не та же повязка на глазах, которую мы хотим снять и увидеть человека, коснуться его? Но какой он будет? Он, тот, чьей души мы привыкли касаться и видеть — душу?

Дафна чудесно пишет, как для Мады, в «темноте», звуки из-за окна, были неприятными и безумными, а когда она стала видеть, когда ей поставили линзы, то звуки мира стали как бы соотноситься и ласково растушёвываться о предметность мира, о подоконник, шкафчики милые, шторы, и звуки стали.. человечными, добрыми.
Нечто похожее, но наоборот, произошло, когда Мада увидела людей, с головами зверей.
Когда она была с повязкой на глазах, милые голоса медсестричек, доктора, всё было чудесно, словно сами голоса — были людьми и чуточку — ангелами, не принадлежащими почти, миру телесному.

Но когда она увидела их суть — звериные лица, то даже ласковые слова их, стали опасными и словно бы ранили.
Интересный вопрос перспективы, почти пещера Платона: сами по себе, вещи и предметы, люди, красота и любовь, бог даже — почти бессмысленны и призрачны сами по себе, они имеют смысл и бытие, лишь в сопряжении с жизнью, в спаянности мира телесного и духовного: оба эти мира, друг без друга, словно бы равно ущербны и инвалидны даже, жестоки и опасны.

Вам никогда не приходила в голову мысль — испытать себя? Что чувствуют другие люди? Без глаз, или без руки, или немые?
Меня иногда накрывают эти эмпатические фантомные боли, и тогда я целый день — не пользуюсь правой рукой, или левой (один раз, почти весь день — обоими.)
Не говорю целый день и даже два.

• Саша.. ты почему мне не пишешь?
• Любимая… у меня нету рук. Сегодня и завтра.
• Ты почему не отвечаешь на звонки и молчишь?

• Ты выпил, Саша?

Правда, там уже чуточку другой мотив. Точнее — смешанный. Я думаю так: а зачем мне видеть это небо, эту сирень, этих ласточек милых, весенний дождь, если моего смуглого ангела со мной нет и мир словно бы погружён во тьму?
И тогда я закрываю глаза, и иду в темноте, словно настала ночь мира, вечная, и я загадываю: я так пройду ровно 200 шагов. Или 400. И если не во что не ударюсь, то я и смуглый ангел снова будем вместе.
Иду и молюсь: только бы не в столб, не в столб.. только бы наряд полиции не проходил мимо.
И вдруг, я налетаю на голос старушки: молодой человек, куда вы смотрите? Не видите что ли меня?
И я.. не открывая глаз, говорю старушке: простите, не вижу..
И протягиваю к ней руки, с элегантностью влюблённого Франкеншейна..

Голос старушки: ой, простите меня, я не знала, что вы..
В другой раз, налетел на очаровательный голосок девушки, словно ласточка, ударившийся мне в грудь: поосторожней, молодой человек. Но голос улыбнулся. Голос, как нифма, превратился в улыбку.
Я не выдержал искушения любопытства и приоткрыл один глаз, как.. ласковый Вий по весне.

Подумал с радостью: мой смуглый ангел в 1000 раз красивей. Мне точно не на что больше смотреть в этом мире, и закрыл глаз, как форточку в старинной бане, где топили по чёрному.
Мой глаз оглянулся на девушку в синей курточке: да, точно, в 1000 раз. Даже — в 2000. Улыбка девушки обернулась на меня и что-то нежно подумала, на лету.
Иду дальше, и вдруг.. дерево. Мне в лоб. С энтузиазмом пьяного Купидона.
Это в других, он стреляет стрелами, а на Сашу и его безмерную любовь к смуглому ангелу, нужно целое дерево, дуб - в лоб: подобное, лечат подобным?

Помню, как в детстве меня поразил один фильм: там человек купил солнцезащитные очки в старой лавочке и сквозь них он стал видеть — зомби. Снимал очки — нормальные приветливые люди.
Может, режиссёр вдохновлялся рассказом Дафны?
Вам никогда не казалось, что ваш друг, или знакомый по работе — похож на то или иное животное?
Есть люди кошечки, люди быки, рыбки, хомячки, волки…

Наверно, мы что-то не до конца знаем о реинкарнации. Это в песне Высоцкого всё мило и просто: если жил как баобаб, то в следующей жизни родишься баобабом.
А если всё иначе? Не секрет ведь, что зародыш человека, в утробе проходит все фазы развития человечества: у него и хвостик и жабры и перепоночки..
А в мире души, иначе разве? Разве душа в этом мире, не вечный зародыш, который рождается лишь после смерти?
Душа каждого человека — Эдемский сад, полный зверей и таинственного шелеста ночной листвы.

И лишь от человека и его любви зависит, как он уравновесит в себе, звериное начало, демоническое, и человеческое: и ещё вопрос, что из этого более агрессивное и демоническое: быть может.. если бы мы заглянули в Эдем, то увидели бы с удивлением, что Ева похожа больше на ласточку, цветок и котёнка, нежели на человека (условно).
В детстве, мама с милой улыбкой, вечно поправляла меня, когда я говорил: животные.. тоже, люди.
Просто это чудовищное поведение морали нас приучило (мораль — зверь, каких мало) — всё делить: человека, на душу и тело, разделять убийство животных, от убийства людей: этих можно, а тех — нет. Словно это не Единый образ и подобие бога.

Каково было героине — Маде Уэст, узнать, что та милая медсестра, которая ухаживает за ней по ночам, — змея?
А каково было узнать, что её милый и добрый муж.. в котором она искала спасения, чтобы рассказать, что происходит в этой ужасной больнице, где все — звери.. да, каково было её узнать, что её муж — ястреб, с окровавленным клювом? (образ распятого Прометея?).
Кому тогда верить?
Но что забавно, один врач, с головой колли, был очень мил, и не пугал её. Даже горничная — кошечка, пугала её.
Правда, она сама её нежно задирала (пациентка). Но тут можно свести всё на шок.

Назвать женщину — кошечкой, это мило, согласитесь.
Но предложить ей блюдечко.. чтобы она полакала молочко, это слишком. Но юмор Дафны прелестен: кошечка что-то говорит, говорит.. коготки выпустила в словах. А героиня ей с улыбкой: мяу..
Интересно. Если девушку назвать кошечкой, она ласково улыбнётся. Мол, комплимент.
Но если сказать женщине, что у неё.. прелестные усики. Она обидится и даже даст пощёчину, быть может.
Где справедливость?

Скажите честно, вы бы смогли жить с человеком.. который бы вдруг превратился — в кошку, или в выхухоль, прости господи, в плане головы?
Мы же все привыкли повторять этот банальный ужас: ах, главное душа, а не внешность!
Заметьте, так в основном говорят вполне симпатичные люди, без увечий. С жирком нравственной свободы в судьбе.
А если бы они проснулись.. с головой рыбы? Или лошади? Что бы они сказали?

А сами? Смогли бы они полюбить — урода, или животное? В этом плане, рассказ Дафны, прелестен и как зеркало, в которое жутко, но интересно заглянуть, ибо оно отражает нашу бездну, на которую мораль и человеческое, пытаются наложить свой мерзкий грим, уже века, да таким толстым слоем, что мы уже привыкли не видеть души и бессмертия, и любить и видеть в человеке — лишь грим, его звериные стороны, а не Человеческие или — ангельские.
Разве наши обиды, гнев, эго, гордыня, сомнения, это не всё те же звериные копытца и рога, которые вспарывают и топчут любовь и Человека в нас, но мы просто к этому так привыкли, что уже не замечаем криков растоптанного в нас — человека и любви: мы ломимся стадом на «водопой морали».

О мой смуглый ангел.. если бы ты вдруг превратилась в травку, или в ящерку, или в дуб, прости господи, я бы любил тебя по прежнему, как не снилось и Андрею Болконскому. В хорошем смысле, разумеется. Да что там Болконский! Я был любил тебя… как кот Учёный, что ходит по цепи, кругом.
В этом плане, интересен нравственный крик героини: она смотрела на вещи в палате и за окном: деревья остаются деревьями, шкаф — шкафом, облака — облаками. Почему люди стали зверями? Что не так с людьми, чёрт возьми!!
В самую точку: с людьми — что-то не так. С этим миром, что-то не так.

И голубые линзы девушки, словно — небесное зрение, увидели самую суть этого мира: ущербного и безумного.
Надо ли говорить, что доверять истинам этого мира — столь же ущербно и безбожно?
Как можно доверять морали, норме, сомнениям, обидам, гордости? Человеческому вообще, можно доверять, если Оно — плоть от плоти этого звериного мира и безбожного?
А кому доверять? Любви. Она одна — небесна.

И вот тут мы приходим к интересной развилочке рассказа: апокалиптической.
Когда Мада лежала ещё в палате с повязкой на глазах, она иногда.. фантазировала, нежно.
Например, она ждала, что к ней придёт муж. И ей медсестра сообщала с улыбкой: к вам кто-то пришёл, кого вы ждали так долго, угадайте, кто?
И Мада мечтает: ах, может это.. очаровательный незнакомец с букетом цветов?
Это не просто мысли, а важнейший штрих к рассказу.

Мада — томится в темнице своей жизни, но ещё сама не знает об этом. Её жизнь, как бы незряча.
В некоторой мере, её палата и тьма после операции, это как бы Пещера Платона, полная идей, которые отбрасывают на стенки мира — свои застенчивые тени: звериные. Или её жизнь была тенью?
Просто так ведь счастливая женщина не будет мечтать о таинственном незнакомце с цветами?
И пазл постепенно складывается: «добрый муж» — постоянно на работе. Не часто навещает жену. Часто говорит шёпотом заговорщицким — с медсестричкой, в коридоре.

И.. вуа-ля. То ли сама Мада, то ли сестричка, навязывает ей мысль, чтобы реабилитацию, она проходила дома, и сестричка была бы с ней.
Может муж не просто так с ней шептался в коридоре? Может.. он положил на неё глаз?
Может не просто так, муж хочет вырвать у жены подпись, на общее владение наследством?

Дафна, конечно, гений, игры на разных тональностях. У неё персты воображения, как у Рахманинова — пальцы: он мог сразу охватить 12 белых клавиш! (интересно, какая Дафна была.. в сексе? 12 клавиш.. ах, мой смуглый ангел, почему то вспомнил тебя. Ты дашь фору в сексе, даже Дафне дю Морье!).

В этом плане, рассказы Дафны, идеально повторяют квантовое мышление женщины, существующее одновременно в разных точках пространства, и потому, разумеется, женщина всегда права: потому что она одновременно думает несколько мыслей, ложных и правдивых, грешных и небесных, и потому так больно женщине признать свою вину, и мужчина порой не понимает, почему женщина так бесчеловечно устаёт ничего не делая: она мысленно, прошла расстояние, как от Москвы до Фудзи, завернув по дороге в магазинчик — на луну!

Так и Дафна: в рассказе мерцают словно бы несколько измерений, несколько точек прочтения, и все они, как бы повисают в пустоте и не ведут — вроде бы —  никуда, а потом — вуа-ля — куда-то ведут, но читатель уже не решается пойти «в бездну».
И двойне печально, если Дафне не доверяет не мужчины, с этих дурынд, станется, но — женщина-читатель, следуя лишь по туристическим тропкам прочтения, не заходя в глубинные и девственные смыслы, манящие опасностью и шелестом темноты.

Так уж вышло, что в детстве, после пережитого потрясения и боли, (в 6 лет поседел клок волос на виске. В некотором смысле, это была встреча со «зверем»), я стал видеть ауру у людей и зверей. Но необычную. Свет вокруг живых существ, вихрился, как веточки в октябрьский вечер под ветром, и эти обнажённые ветви света, были похожи на крылья, на метель крыльев, которые зыбились как бы звериными ликами. Не могу точнее объяснить.
Я даже стал заикаться, видя звериные лики на крыльях людей людей и, и человеческие лики — у животных.
Меня возили по больницам и к мрачноватым знахаркам, ведуньям, чтобы исцелить. Намаялась мама со мной..

С тех пор, это моё «зрение», перешло в иное качество: в любовь и творчество. Я стал видеть в искусстве и в сердцах людей, чуть больше, чем другие: как бы ауру и душу вещей, красоты.
Многие друзья смеются надо мной: ну, это ты так видишь, а мы видим вот так. Ничего таинственного тут нет.
Но ведь это путь к изнасилованию искусства. Так некоторые страны, со звероватыми головами, устраивают в храмах = кулинарные шоу или цирк. Просто они так «видят» и.. хотят.
Как им доказать, что красоту — можно изнасиловать, ложным и эгоистичным видением, и что я и правда — Вижу душу красоту и текста? Музыки и т.д.?

Может мне за руку привести.. дух Дафны дю Морье или Платонова, Набокова, чтобы они подтвердили, что я — не дурачок, и я действительно — «вижу» чуточку больше других, и что мои рецензии часто похожи на спиритический сеанс с душой текста и автором, до такой спиритический сеанс, что после него, из носа может пойти кровь, от напряжения.

Знаете, как друзья отреагируют на эти слова? — Сашка опять чудит. Может выпил.. И не поверят.
И ладно бы друзья просто смеялись. Больно, когда в жизни, то тут то там, тебя «видят» изуродованным, не тем, кто ты есть. Больно, когда друзья, или просто, туристы со звероватыми головами авы, считают тебя за милого дурачка или за ничтожество, и даже не читают твои тексты, а идут мимо — читать и восхищаться чем то пошлым и банальным до предела, словно ты и не существуешь, как.. человек.

Одно время я мечтал быть гидом. Но необычным: гидом в искусстве. Эдаким.. Вергилием, в аду искусства.
Постараюсь поработать таким Вергилием-гидом и сейчас, с рассказом Дафны. Потому что точно знаю, что в других рецензиях о таком не скажут, идя по туристическим тропкам, лопая мороженое и фотографируя милые достопримечательности.
Только предупреждаю. Я — необычный гид. С лёгкой придурью… игривого пегого котёнка.
Только представьте. Вы — очаровательный турист, идёте в группе, кушаете фисташковое мороженое, мило улыбаетесь юмору Дафны, или ужасаетесь готическим завиточкам саспенса.

Вы проходите по травке, мимо куста сирени.. и вдруг, вы ощущаете, что вашу смуглую ножку, кто-то нежно поцеловал из-за травки. Вы опускаете голову и… слегка вскрикиваете, отстав от группы: на вас, с травки, смотрит улыбчивое голубоглазое лицо: привет, я — Саша! Я — гад, то есть — гид. Хотите сойдём с тропки и я покажу вам кое-что интересное?
Девушка, ну куда вы бежите! Я не маньяк! Честное слово!

С чего начать? С того, наверно, как туристы чтения, мило и весело, всей группой и с аплодисментами фотовспышек, пройдут мимо одного важнейшего момента в рассказе.
Медсестра мельком упомянула, что зря, Мада так наговаривает на них, что они — звери, медперсонал, никакие не звери, они получили хорошее образование в больнице святой Хильды.
Вот тут и нужно остановиться. А туристы чтения.. пускай лопают мороженое. Не так ли?
Можно я чуточку обнажу коготки и.. хвостик? Так сказать, душевный стриптиз (чур, купюры не нанизывать на рожки!)
Рецензии друзей намеренно не читал, чтобы ненароком не царапнуть.

Чёрт меня дёрнул пробежаться уже после написания рецензии, по другим рецензиям на рассказ Дафны.
Ну что сказать… это не так катастрофично, как рецензии на Платонова, но всё равно, хотелось наложить компресс на глаза и уйти в тёмный шкаф и там заночевать.
Прелестно-банальные в своей однотипности, рецензии (не все, конечно), но большинство. Словно спросили у человека, кто муж Крупской? и он отвечает на голубом глазу, с умным и гордым видом: Крупский!
Один турист (со звероподобной авой), искренне пишет, что рассказ хороший, но концовка просаживается и словно повисает в пустоте.

Что, простите? Это ужасно, когда читателей, разбаловали так, что им уже плевать на красоту и тонкое изящество, им нужны банальные спецэффекты, что-то эдакое, «вкусненькое». От чего душа — жиреет.
Конец рассказа в своей оглушительной тишине, почти чеховской, не менее пронзителен, чем концовка Кизи — Пролетая над гнездом кукушки.

Другие читатели увидели просто медицинский факт в рассказе, а иные — милую аллегорию.
Ничего себе, милую. Тогда и Евангелие, милая притча. Почти пьеска Мольера.
Это, конечно, эстетический кошмар: умница Дафна, накрыла «стол на шестерых», как в стихе Цветаевой, там даже необразованный, но чуткий человек, увидит много вариантов смыслов, но.. нет, видимо приятней смотреть на раму картины, на дерево, а не на картину. Это тотальное пренебрежение и к Дафночке и к искусству в целом, и к своей душе.

Но вернёмся к рассказу. Святая Хильда (именем которой названа больница) известна своим дивным подвигом: если верно помню, она ступила проповедовать на берег Уэльса, полный… змей (змея — это ночная медсестра-сиделка Мады).
Хильда закрыла глаза (слепота Мады и тьма после операции) и стала молиться господу, и свет пронзил мир и тьму её закрытых глаз, и когда она открыла глаза, все змеи превратились — в камни, и святая сокрушила их, отбив им головы: тема голов звериных, в рассказе.
Тут каждый читатель уже узнает рикошет мифа о Горгоне и Персее, и как он сокрушил её, явив ей зеркальный щит, в который она заглянула и узрела своё безбожный лик, превратившись в камень.

У Мады, вместо щита Персея — женское зеркальце. И она в нём видит лишь перепуганную девушку. Но линзы синие — это как щиты Персея: они видят сущность людей: их демонический лик. Человек — быть может это и есть, зверь, а настоящий человек — это любовь?
Это не просто рассказ о галлюцинациях или забавном искажении зрения, или милой и изящной символике, это рассказ о вечной битве с мировым злом, о битве Личности — с системой, которая пытается его подчинить, искажая в нём образ и подобие божие: в этом «простеньком» рассказе — кинетическая инерция красоты и силы, Легенды о Великом Инквизиторе, Достоевского.

А туристы всё о своём: миленький рассказ.. чего то в нём не хватает.
Иногда у меня ощущение, что некоторые читатели смотрят на красоту искусства, как посетители зоопарка, на несчастных зверей, лопая при этом что-то.
Хочется их на денёк посадить в клетку и спросить: а теперь вам как? Поняли хоть что то? Боль зверей или боль красоты?

Но и это ещё не всё. Если мы прочитает имя Мада — наоборот (зеркально!! как взор Медузы в зеркальный щит), то мы увидим имя — Адам.
Итак, Дафна, рассказывает нам ветхозаветный миф, но как бы со стороны не мужчин, вечно обвиняющих женщину в грехе, а со стороны женщины, души.
В легенде, Адам — спал, и во сне была рождена Ева.
Сон — равносилен тьме зрения. У Дафны — женщина как бы спала всю жизнь, живя не своей жизнью, не с тем человеком. Но.. однажды, Пробудилась, и увидела рядом с собой — звериный мир, и Адама — зверя: ястреб, с окровавленным клювом.
Адам, который.. крутит шуры-муры со змеёй! С медсестричкой.

Фактически, Мада (Ева), это приведённое на заклание — Дитя человеческое: почти Христос. Она одна — Человек, одна, кто сохранил в себе образ и подобие божие.
Это же совершенно новый евангельский ракурс, достойный Босха и Андрея Платонова: Христос, «сё человек», проповедует… среди зверей, в аду. Его Слово любви — обречено на распятие и гибель. А туристы чтения, лопающие своё мороженое: миленький рассказик. Чего-то не хватило мне..

Любопытны в этом смысле, имена двух медсестёр: ночной и дневной, словно два ангела.. которые стерегут с огненными мечами —  ворота Эдема, изгнав из него людей.
Дневную медсестру, зовут — Брэнда, что переводится как божья защита (у неё голова коровы: ангел с рожками! Да, у Дафночки — инфернальное христианство).

У ночной сестры, с которой крутил шуры муры муж Мады, имя — Ансельс (голова змеи у неё). Переводится как — меч. Меч ангела, охраняющий Эдем.
Интересный перевёртыш, не так ли? ангел-змий, охраняет Еву спящую, от кого-то, чего-то.
И толком не понятно: это хороший змий, или злой? Что они хотят сделать с Евой (Мадой). Её же ведут на заклание..
Человека нужно охранять от зверей и Эдема, или — Эдем, от человека?

В какой-то момент, рассказ мне безумно напомнил прекрасный и жуткий рассказ Шарлотта Перкинс Гилман - Жёлтые обои
Сам рассказ писался в послеродовой депрессии, и её нотки я отчётливо уловил в рассказе Дафны.
Не случайно, Мада пару раз оговаривается, когда с неё сняли повязку: я словно бы вновь родилась..
Медсестра, с головой коровы — приносит её молочка.

У хирурга, голова — фокстерьера. Тема охоты и загнанности, красной нитью проходит в рассказе. Но Фокстерьер — это собака, охотящаяся на лис, в норе. Мада — рыженькая. Правда.. не как Ева, но как — Лилит. А значит, она особенная, она — вне «звериного Эдема». Её хотят сделать «нормальной». Как все: Евой.
Образ фокстерьера, лисы и норы — это образ болезненных родов.

Что узнала о муже, Мада, что у неё быть может это знание заместилось, трансформировалось в бред об операции на глазах (она отказывается видеть этот мир таким… лживым и больным)? Или же это её реакция.. на гибель ребёнка?
Даже образы из детства милого и доброго, словно бы посещают её, как ангелы: у неё в детстве была колли, и у врача молоденького и милого — голова колли.

Когда моя подруга была беременна, ей снились странные сны. Беременным вообще снятся удивительные и звериные сны. Эдемовы сны. Снилось, что она беременна — кроликом, слонёнком. И даже — мной.
Я — эмпат. Мне хотелось облегчить беременность подруги, и.. странным образом, это вылилось в мои сны: мне тоже стало сниться, что я — беременен: травкой, ласточкой, огромными сияющими крыльями и даже — мадагаскарскими бабочками!

Помню, как весело мы с подругой моей, утром обсуждали, кто кем был беременен, словно мы жили в раю, и мужчина мог очень даже просто забеременеть от подруги, от простого поцелуя в щёчку.
Однажды, я даже проснулся со стоном и с лёгким криком: снилось, что я родил — ласточку (через грудь, кровоточащую и превратившуюся в»розочку», как иногда это бывает с лоном у женщин) и она улетела от меня. К подруге.

В конце рассказа… Дафна создала какой-то новый жанр: апокалиптического хэппи энда, что смутит некоторых читателей, уведя их с нужной нотки прочтения. Кстати, в конце рассказа ооочень важно заметить мимолётный символ возвращения в Эдем: Мада мечтает вернуться в свой сад, у дома. Но выглядит это так.. словно она возвращается в ад. Осень в Эдеме.
В зеркале — отразилось лицо покорной лани. Словно бы закланной. В одном из мифов, прекрасная нимфа убегала от Зевса, хотевшего её изнасиловать. И милостивая Артемида, превратила девушку — в лань.
Но спасание ли это? Это как та самая таблетка в Матрице: мы готовы жить в реальном мире, жутком и безумном, или в ложном, но… таком человеческом, сытом, в образе покорных зверят, с рожками и копытами морали, обид, сомнений, эго?

Большинство — выбирают последний вариант: сытый и лживый мир «человеческого», которое уже давно не человеческое.
Но как жить в мире… в котором ты увидел правду? Как жить в нравственной слепоте и тьме, зная, что в любой миг, вроде бы ласковая и заботливая мораль, или друг, или что-то ещё, могут коснуться твоей шеи — жалом змеи, а ты будешь думать, что это ласка и забота?
Всё как в любви. Правда, мой смуглый ангел? Кто узнал настоящую любовь, для того всё иное — будет тьмой и безумием, ложью звериной.
Узнав сладость твоих милых губ, рук, бёдер… что мне все другие женщины, красоты искусства, природы, религии?
Зоопарк в аду..

p.s.

Дафна и её милый непоседа.

Рассказ заканчивается словами:

До сих пор Блэк не считал себя сентиментальным. Теперь у него такой уверенности не было.

А я и так знаю, что я сентиментальна. А при прочтении рассказа это только подтвердилось.

Трогательная история. С тайной из прошлого.
Вроде бы и ничего особенного, оригинального, непредсказуемого нет, а дю Морье пишет так, что хочется читать. И мурашки у меня по коже побежали в один из моментов. (Сразу вспомнился роман Агаты Кристи "Зеркало треснуло", ага).
А главную героиню, Мэри Фаррен, жену сэра Джона, очень жалко. Вокруг ее самоубийства, о котором мы узнаем из первого же предложения, и построено всё действие... Жалко хорошего человека.

Почему-то до рассказов добраться еще сложнее, чем до больших романов, что за парадокс. Конкретно этот пылился в моем виш-листе лет, наверное, пять. И еще столько же пролежал бы, если бы не ситуация, когда мне нужно было некоторое время подождать, а под рукой были бумажные книги. Понятно, что вопрос, что делать в этой ситуации, даже не стоит =) На полках оказался сборник рассказов Дафны дю Морье, и я вспомнила про «Синие линзы».

Рассказ простой, с незамысловатым, в общем-то, сюжетом, но интересной идеей и - фирменная фишка Дафны - открытым финалом, позволяющим читателю додумать окончание, как ему заблагорассудится. Этот прием ей всегда отлично удается, писательница ловко ставит небольшое многоточие так, что произведение - маленькое или большое - не отпустит тебя просто так, заставив «зацепиться» и поразмышлять над тем, что это было и что же дальше.

Героине, перенесшей сложную операцию на глазах, поставили временные защитные линзы, которые приглушают цвета. Однако, она вскоре обнаружила, что линзы имеют еще одно свойство: показывают окружающих в их истинном свете. А дальше и спойлерить не хочется, потому что рассказ короткий.

Но интересен тут не сам сюжет и не фантастическое допущение, а реакция героини на происходящее. Что все это означает? Чья-то дурацкая шутка, розыгрыш? Какой-то всеобщий заговор непонятно с какой целью? А если все же нет?.. То что теперь делать, как смириться с тем, что люди - вовсе не те, кем кажутся? Как продолжать с ними общаться? А что насчет того, чтобы заглянуть в глаза собственной сущности? Можно сказать, что героине выпал уникальный шанс узнать истину. Вот только она совершенно точно предпочла бы жить с закрытыми глазами.

Не скажу, что «Синие линзы» произвели на меня какое-то неизгладимое впечатление, но прочитала с интересом, а заодно напомнила себе, что неплохо бы иногда вспоминать об авторе: у нее еще много таких маленьких вещиц, с которыми я незнакома. Пока.

Мне тяжело читать произведения о жестокости. К детям, к животным, мужчинам, женщинам, пожилым — без разницы, эмоциональную и физическую боль все чувствуют одинаково. А этот рассказ очередной пример того, как не надо обращаться с детьми.

Семья Бена с виду просто образцовая, приличные родители, всё в их жизни благополучно. Ну, кроме того, что сам мальчик отстаёт в развитии. Вот только никто и не догадывается об истинном отношении этих респектабельных людей к своему сыну. А они себе всякое позволяют, и оскорбляют, и избивают, а мальчик никак ответить не может, он ведь даже слова не выговаривает отчётливо из-за нарушений в речи. Единственный выход для него — придумать для себя другую семью, ту, в которой не будут грубо и жестоко обращаться, а будут любить, заботиться.

Страшный рассказ. А ведь нередко именно такие с виду приличные люди кричат о необходимости рожать ребёнка, даже в обязанность для каждого это возводят, как говорится, "не рожала — не женщина". Вот только эта необыкновенная любовь к детям может оказаться только на словах, всего лишь пыль. И я сейчас не только о рассказе Дафны Дю Морье, множество похожих примеров наблюдала в жизни, и от этого действительно страшно.

Все же интересно, что одни и те же приемы у разных авторов воспринимаются столь отлично. Недоговоренность, открытые финалы, предоставление читателю самому решить, что же на самом деле произошло - все это фирменные приемы Дюморье. И вот не могу сказать, что я от них обычно в восторге, но именно в ее исполнении они мне очень по душе. Каждый раз, столкнувшись с ее произведениями, я еще долго кручу их в голове, размышляя и произошедшем и склоняясь то к одной, то к другой точке зрения.

Главный герой данного рассказа - Тимоти Грей, школьный учитель, англичанин 49 лет, холостяк, увлекающийся живописью. Во время весенних каникул он приезжает на Крит, чтобы с головой отдаться любимому хобби. Но в его планы вмешиваются странные обстоятельства. Сначала подозрительное поведение персонала отеля, когда его выбор пал на определенный домик, затем хамоватые и крайне неприятные соседи-американцы, которые никак не могут не только оставить его в покое, но и прочно заняли место в его мыслях. Чем они занимаются, пропадая целыми днями в открытом море? Как на самом деле погиб предыдущий жилец шале, в котором поселился Грей? Что означает странная записка, найденная им в ящике стола? Но самый главный вопрос - что же произошло с самим Греем? Стал ли он банальной жертвой недуга, который, увы и ах, среди людей далеко не диковинка, или дело все же в проклятии древних греческих богов, которое он получил вместе с подарком от странных американцев? Мистика или реальность - решать читателям...