Рецензия на книгу

• 

  laonov

  1 марта 2026

  Ангелы молчания (рецензия andante)

  p.s.  Я — идиот. Только сейчас я понял одну интересную вещь: я уже много лет пишу на лл, странные рецензии. Некоторые читатели, в комментариях называли меня — наркоманом, алкоголиком, психом, мерзавцем и т.д. Один админ на ЛЛ, прилюдно, назвал мои рецензии — го..ом и болтовнёй, и с ним многие согласились.
  Безумно грустно, иметь дар проникать в самую душу искусства, словно бы устанавливая спиритический сеанс с Красотой, и даже от друзей встречать — насмешки и т.д.

  И вот, спустя года, до меня дошло. Мои рецензии — это своеобразный крик о помощи. Мои рецензии - полны дурачеств и «лишних слов» не просто так. Всё это мне нужно, что бы войти в некий транс: эстетический, чтобы проникнуть в душу текста и попасть в яблочко — с 1000 ярдов. Пусть даже — в падении, пусть даже это яблочко будет — вне основной цели, куда метит большинство, под общий смех надо мной.
  Кроме того.. мне важно установить контакт с глубинной, лунной стороной текста, словно это родина моего смуглого ангела, самой прекрасной женщиной на земле, с которой мы больше не вместе: там, на языке красоты, мы снова общаемся, и нас сопровождают красавцы — ангелы: Дафна, Тургенев, Платонов..

  Это моё качество (эстетический транс) впервые уловила на лл, одна женщина (работница музея и писательница) прочитавшая мою рецензию на книгу о Марине Цветаевой и пригласившая меня сотрудничать с музеем М. Цветаевой в Москве: писать тексты о Марине.
  Уже написав рецензию на рассказ Дафны, я пробежался по рецензиям на него. Хорошие рецензии. Некоторые — очень хорошие. И всё же там не было — главного.
  Обращение к друзьям: мне всегда стыдно, что некоторые читатели мучаются и читают мои рецензии до конца. Мне даже хочется подарить цветы тем немногим, кто «пересёк финишную ленточку».
  Вот и в этой рецензии, я слегка начудил. Но это мой транс. Дочитав рецензию, вы поймёте, что я всё же попал в яблочко, в душу текста, попал так… как другие не попадали.
  Такие рецензии забирают много сил. Иногда после них.. даже хочется умереть.
  ………………………...

  Рассказ дочитан. Ночь. Лежу в постели, в темноте.
  Хочется кричать. Но нельзя. Почему? Потому что соседей разбужу и они быть может подумают: Саша опять читал Дафну? А сосед, скажет своей жене.. да нет, ты послушай, крик с загогулинкой, он наверно Толстого читал.
  А может мизинцем ударился об косяк, бог его знает..
  Замечали, что после некоторых книг, хочется кричать?

  Вообще, есть искусство, наполненное такой красотой и болью, что они перетекают в нас, и нам тогда хочется кричать.. но как-то необычно: красотой, кричать..
  Но красотой кричать сложно, у нас тело для этого мало подготовлено. Я пробовал. Разве что в сексе, иногда это бывает. И если ешь в кафе очень вкусное пирожное (но в кафе кричать совсем нельзя. А хочется!!).

  Иной раз после хорошей книги или фильма, или письма от смуглого ангела.. с которым я расстался (расстались?!), хочется открыть ночью окно и что-то нежное прокричать на весь мир, да так прокричать.. что бы тебя услышали и в Москве и на Мадагаскаре, и даже звёзды услышали бы твою душу.
  Но люди ведь не поймут. Или полицию вызовут, или соседка за стенкой, с улыбкой, в постели, скажет своему мужу: я тебя уверяю, Саша прочитал рассказ Дафны. Ну, или получил письмо от своего смуглого ангела.
  Да погоди ты.. не вызывай полицию. Никого он не убил, перестань.

  Лежу в постели с Дафной. Держимся за руки, молчим и смотрим в потолок. Словно это брачная ночь лунатиков.
  Поднял руку над лицом и закричал — рукой: раскрыв её, как цветок лотоса. Потом сжал руку. Рука замолчала. И снова расцвела надо мной, как бы сама собой: мои губы прошептали: с первым днём весны тебя, моя московская красавица! Эту цветущую руку — я дарю тебе.

  Включил телефон. Письмо от смуглого ангела. Лежим вместе, в постели тёмной: я, Дафна и смуглый ангел.
  Брачная ночь лунатиков. Моя рука кричит, словно моя рука — идиот. Влюблённый идиот.
  Ах, моя рука часто по тебе кричит по ночам, любимая..

  Телефон лежит с краю на постели, и от света письма, тень от моей руки на стене, становится огромной. Мне кажется, что я от боли превращаюсь в ангела, или это тень моего смуглого ангела пришла ко мне и тихо легла в постель? Если тень моей руки на стене, — размером с человека, причём, трёхметрового, быть может, инопланетянина, то какого же роста весь ангел, кому принадлежит моя рука? Размером с клён за моим окном?

  Вот бы мне стать клёном.. огромным и прекрасным. Тогда бы я не так остро чувствовал муку расставания со смуглым ангелом. На мне бы, а не в Африке, ночевали грачи, ко мне прилетали бы на мои исполинские плечи — воробушки и синички, а утром, рассвет целовал бы моё лиственное, бессонное лицо.
  С этой мыслью, что я — влюблённый, прекрасный клён, я и заснул вместе с Дафной, в обнимку.

  Рассказ  — пронзительный и.. страшный. Я бы назвал его экзистенциальной вариацией Русалочки.
  И вот что интересно: не покидало ощущение, что Дафна, словно бы рассказывает евангельскую историю.. но не на человеческом языке, ибо этот язык — слишком груб и нелеп, для божественного, а на языке зверей и красоты, почти языческой, вольной красоты: бесприютной.

  Словно бы евангельская история, приподнялась над Землёй, преодолев чудовищную гравитацию «человеческого», и Там, среди шелеста звёзд, похожего на спелую рожь при луне, Дафна впервые рассказала Евангельскую историю так.. как её ещё никто не рассказывал.
  И тем удивительней, потому как Дафна — совсем не религиозный человек, скорее — наоборот.
  Не помню, кто сказал (Флоренский?) — душа, по природе — христианка. Но я бы дополнил: жизнь, в своей основе — христианка.
  И быть может, экзистенциальный трагизм в том и заключается, что бога — нет, а жизнь и душа.. сироты-христианки.

  Дафна описывает семью, в которой есть странный ребёнок: мать и отец, считают его — дурачком, и когда-нибудь, он подрастёт и они его вылечат.
  А пока.. маленький мальчик толком не может даже говорить.
  Я бы не стал идти по ложной и чуточку искусительной тропинке распознавания его таинственной болезни: это путь в тупик и увод от глубинной и таинственной красоты рассказа. Мальчик вовсе не болен: мир этот — напрочь, болен. Вспомнилось, как Эйнштейн, которого прислуга считала дурачком, а родители подозревали в нём умственное расстройство, впервые заговорил в 4 года.

  Бен - часто кричит (имя тут очень важно, и позже вы узнаете почему. По сути, Бен переводится по евангельски просто: Сын). Он — весь, превращается в крик и боль, и тогда.. родители, бьют его или запирают в тёмный чулан.
  У мальчика — почти евангелическое безмолвие и косность языка, который словно не хочет и не может говорить в этом безумном и лживом мире людей, в чудовищном мире, где уже, тысячелетия, все подвержены мрачному гипнозу. Для меня это просто загадка: в центре мира стоит.. это чудовище — человек, вокруг которого всё должно вращаться, все истины и мораль, и даже — боги должны умирать в муках, ради этого чудовища.

  Спроси самую маленькую птицу, или солнечный луч, или стихотворение Петрарки, или улыбку любимого человека, или загрустившего ребёнка.. и они все ответят, что главное в мире, в центре мира — вовсе не человек, не мораль, а — любовь.
  Потому любовь так часто и молчит… потому что её слова — уродуются в мире людей. Потому так часто молчат влюблённые и письма их словно бы зарастают травой и звёздным светом.
  Говорить о любви, среди людей — безумие и грех, потому что любовь нужно слышать не человеческим, не мужским и женским — а любовью.

  Ах, вот бы можно было в ссоре.. когда никто никого не слышит и сердца разбиваются, как ласточки о синеву окна, вдруг сбросить с себя, как ненужную и душную одежду — мужское и женское, человеческое.. и стать — цветами, или лошадками, да хоть простым енотом, прости господи, и тогда все обиды и разногласия, и «бетонные неразрешимые стены» предстанут для нас цепями из цветов и сном, от которого мы пробудились.

  Кстати, это чудесный лайфхак в ссоре, покруче советов многих психологов.
  Забудьте о словах, пустых, словах, как сердце — об стену бьющихся.
  Просто замолчите, закройте глаза, улыбнитесь и представьте.. что вы — больше не человек, вы не мужчина и не женщина, вы — травка, на Мадагаскаре, шелестящая в лунную ночь, или ласковый котёнок, или жеребёнок.. в донских степях, не важно.

  И просто подойдите к любимому человек и обнимите его… нежно мурлыкнув что-то ему на ушко.
  О мой смуглый ангел, помнишь, как я в наших ссорах, превращался.. в покорного и нежного енота, и зарывался носиком в твои тёплые колени? Зачем слова, когда можно стать енотом и приласкаться к милым коленям любимой, к её нежной груди, бёдрам..
  Да, мой ангел. Я был никудышным и странным енотом.. Зато — нежным и ручным!

  Родители Бена, тотально не слышат своего ребёнка, и наказывают его по поводу и без, так что ему кажется, что он живёт в каком-то безумном квантовом мире, где тебе никто ничего не объясняет и всё непонятно, мрачно и жестоко: вон там качнулась веточка за окном.. и тебе прилетела пощёчина. Ты погладил игрушку.. и на тебя накричали. Ты молчишь, тебе больно.. ты хочешь что бы тебя просто прижали к себе.. а тебя уводят в тёмный подвал.
  Ничего не напоминает? Да.. это похоже — на любовь. На то, как любовь, эта несчастная и крылатая инопланетянка, ощущает себя среди чудовищ — людей, морали, сомнений, обид, эго, гордыни, гнева..

  Мне порой казалось, что у мальчика, крик — живой.
  Бывает — тишина, как друг. А бывает — крик, как друг и ангел. Но чаще наоборот.
  Да, мне казалось, что крик — буквально прорастает сквозь кожу и раненое существование мальчика, как трава или крылья, разрывая до крови, кожу его души.
  Если бы я ставил рассказ в театре, я бы изобразил вот такое: Вот заперли мальчика в мрачный чулан.. и весь чулан зарос травой и крыльями, словно бурьяном, так что даже в просветы проёма дверного, по краям, пробивается наружу — свет крыльев и травы — райской.. в капельках крови.

  Наверно, у многих читателей возникнет мысль, при чтении: это не ребёнок «больной», а — родители.
  Это они — изувечены «взрослостью» и человеческим и это их души — молчат, а ребёнок прекрасно говорит, правда.. внутри себя. Просто в том уродливом мире, в котором он живёт — нет места для его слов и души: он.. чужой в этом мире.
  Он  — гадкий утёнок. Жеребёнок. Чудесное слово, правда? Жеребёнок.. это же ребёнок! Почти — «Дитя, человеческое».

  Мальчик живёт, в общем, в «чужой семье» и в аду тёмного чулана.
  Но происходят перемены. Родители неожиданно собирают вещи и переезжают, вместе с ним.
  Куда? Непонятно. Но отец говорит с мрачноватой улыбкой, а каких-то таинственных «верещатниках».
  Мальчик, снова ничего не понимает и думает, что это какие-то чудесные разбойники, которые будут его друзьями.
  Символично то, что взрослые, словно слабоумные, даже не пытаются ничего объяснить ребёнку, и он должен додумывать в муках, — красоту и боль, душу — сам.

  Взрослые — человеческое! — словно бы немы от природы, и наоборот, как в мрачном и злом зеркале, их грубое непонимание души ребёнка, его боли, их жестокие «моральные» поступки — есть как бы зримая фиксация крика, их немых и тёмных душ: темнее самого тёмного чулана.
  Все слова и поступки взрослого мира, доносятся до перепуганной души мальчика, как тусклый свет до дна реки.

  Верещатник — это род растения, что-то вроде вереска. Не знаю, как это звучит на английском, но на русском это чудесно улеглось в канву рассказа: верещатник.. вещание.. глагольность травы, почти — Вифлеем: Дом хлеба.
  От кого словно бы бегут отец и мать, с ребёнком своим?
  Есть в этом смутное эхо бегства Марии и Иосифа. Но тут — ребёночек уже родился. А они.. всё бегут. От кого?

  Христос родился в вертепе, среди зверей. Дафна, дивно переворачивает эту легенду — в моём понимании: отец и мать бегут как бы от себя, от своей звериной и говорливой природы, кричащей природы - в тишину и покой, т.е. — как бы на духовную родину своего необычного Сына.
  Помните Тютчева? (не лично, конечно) — Молчи, скрывайся и таи, и чувства, и мечты свои.. всё изречённое — есть ложь.

  Любопытно, что по дороге, мальчик как бы проходит сквозь «страсти христовы», но уменьшенные, как тени в полдень.
  В дороге, мальчика тошнит и мать швыряет его в гневе и он ранит себе лицо об угол чемодана.
  Символичный момент: не мама и папа, а чужак — шофёр, даёт мальчику тряпку, чтобы он вытер лицо.
  Я бы не проходил мимо этого важнейшего эпизода, с туристами чтения, а задержался бы, ибо он.. почти в точности повторяет легенду о Плате Вероники, которая подала измученному Христу, простой платок, чтобы он утёр свой пот и кровь, под крестной ношей.

  Мальчик и его родители, приезжают к верещатникам. Они будут тут жить..
  Но от себя ведь не убежишь. Это как бы образ рая.. но даже в этом раю, люди ведут себя как люди — чудовищно. Т.е. — нормально, для людей.
  Интересно подметить, что в этом новом месте, мальчика встречает у крыльца дома — милая женщина, усаживает его за столик и наливает молока. Даёт ему хлеб с маслом..

  Так словно бы происходит инициация мальчика: его перерождение, его — духовное рождение: он пьёт молоко своей новой матери — пьёт — душой, ибо с ним впервые так добры.
  Эта добрая женщина говорит мальчику, что, у них тут водятся таинственные «красавцы», воришки, которые наведываются к ним иногда по ночам. И с улыбкой добавляет: вы не бойтесь..

  Разумеется, мальчик думает, что это тоже какие-то милые разбойники..
  Важно отметить, эту парную, как бы крылатую недоговорённость: отца —  о верещатниках, и доброй женщины — о воришках, красавцах.
  Таким образом, из недоговорённости взрослых, и шёпота фактов, шёпота мира, в уме ребёнка, как Афродита из пены, рождается удивительный мир, трансцендентальный образ Иного мира: как там у Блока? — Ты из шёпота слов родилась.. (это ведь о тебе писал Саша Блок, о мой смуглый ангел?).

  Взрослые словно бы не умеют говорить и общаются тенями слов, как и многие из нас, в любви и не только: нам то всё понятно.. и мы даже не хотим душой коснуться души — другого, особенно, если она озябла. Нам важнее прислушаться к чудовищам обид, морали, сомнений.. мужского и женского, чем — к озябшей душе любимого человека.
  Прелестно, как в душе ребёнка, происходит почти овидиева Метаморфоза: слияние мира растений — верещатника, и мира «красавцев», т.е. мира зверей.

  Т.е. мы видим как бы метафизику слияния двух евангелических образов: Вифлеема, хлеба, и зверей, в хлеву, среди которых и был рождён Христос.
  Это экзистенциальное претворение идеи причастия, но как бы поднятая на невиданную доселе высоту — вне человеческого, а значит — чистая идея причастия, почти платоновская идея, ибо «бог» как бы сливается не с человеческим, но — с миром природы, с отверженным миром зверей и растений, и мыслит как бы из них: ими.
  Фактически, это Второе пришествие.. но не к людям, не к «царькам вселенной», но к несчастной и милой природе.

  Мальчик решает приветить таинственных, как ангелов — воришек, красавцев: он берёт хлеб и печенья и вечером относит за калитку, на травку.
  Изумительное слияние двух образов: причастия и.. даров волхвов.
  Читатель, как и мальчик, с нетерпением ждёт ночью, таинственных воришек (я думал, что это еноты).
  Но это оказались.. лошади дикие, с жеребятами.
  Красавцы, конечно, хорошее слово… но в оригинале у Дафны, совсем иначе: The Lordly Ones.
  Дословно — это «благородные», но с фонетическим отсветом чего то божественного, Высшего.

  Важно отметить, что перед «сном», мама приходит к сыну со свечой и её тень от свечи, на потолке, мрачно искажается. Это искажается весь «лик человеческого», с его моралью — чудовищной (однажды, я в это верю, через 10000 лет, морали воздвигнут памятник в образе чудовища, на счету которой мириады невинных, светлых, загубленных.. затравленных чувств).
  По моральным и человеческим нормам — мальчик совершил грех: своровал хлеб.
  Мораль — слепой и злобный аутист. Цербер. Ей плевать, зачем был украден хлеб. Ей важен факт воровства и важна — кара: что бы пресечь это у большинства. Частности — мораль не волнуют.
  Мальчик снова был избит.

  Всё подготовлено для «побега». Почти — на небеса. От людей и этого безумного мира.
  Мальчик ночью убегает к милым лошадям.
  Символ чудесный: он убегает к чему-то родному, как «гадкий утёнок», убегает - к своим: к лебедям прекрасным. Фактически, это побег мальчика - к ангелам.
  На глубинном шифре рассказа, разумеется, мы видим гибель мальчика.
  Но на внешнем уровне, мальчик жив и просто убегает к лошадям.
  Печально то, что лошади, понимают мальчика больше — чем родные мама и папа.
  Так любовь в нас.. порой не замолкает и не умирает, а просто — ночью, уходит туда, где с ней говорят на одном языке — на языке красоты и добра, а не на языке людей и морали.

  В этом плане, конечно, это прекрасный символ, как нечто творческое в человеке, покидает чудовищную «нормальность» людскую и сытую пошлость, крикливую и мещанскую: она уходит - к «своим».
  Пусть каждый читатель, решит, что это значит. У каждого из нас есть — «свои». Кто-то из нас, уходит не к лошадям, в ночи, а к милым книгам, чудесной музыке, природе.. не важно: главное — подальше от этих чудовищ — людей и их «прекрасного мира», где распинаются боги и любовь.

  А вот дальше происходит таинственный и.. по сути — демонический момент. Он мне напомнил пронзительный эпизод из поэмы Перси Шелли (Дафна не могла её не знать) — Лаон и Цитна.
  В поэме, девушка наблюдает, как в небе сражаются, летя в бездну — змея и коршун. И она переживает за коршуна.. По привычке. Эта привычный диктат морали: мыслить штампами: коршун — хороший, змея — плохая.

  Но оказалось наоборот: змея была хорошая и позже, девушка, у себя на груди, залечивала раны змеи.
  Так и в рассказе. Мальчик уже сроднился, как Маугли, с миром «красавцев», у него уже новые мама и папа.. хвостатые, но.. такие добрые! (представляю, как корчится это чудовище, мораль: ах подлец.. променял людей, родителей, на животных, на демонов с хвостами! Да я тебя...).

  И в этот миг, лунной ночью, на холме, появляется грозная тень коня. Он мчится на «папу» (коня) и сражается с ним.
  Кончается тем.. что папа-конь — раненый, убегает. Так чужак, грозный конь, становится новым папой.
  Это демоническое восстание морали новой природы, Духовной, на старую, почти на старого — бога, а точнее — на старую природу человека и его мораль: свержение «старого бога» — морали. Свержение — «человеческого».

  Мальчика, всё нежно удивляет в его новой семье: он улыбается, видя, как лошадка при всех, кормит молоком своего жеребёнка. И вспоминает, как к ним приходила соседка с ребёнком и уходила от всех, в другую комнату, и запиралась там, чтобы покормить, словно кормление грудью — это что-то чудовищное и грешное.
  Таков мир людей. И мальчик покидает его. Он сам чуточку становится — лошадкой, и в этом плане, конечно,
  это нравственное чудо перевоплощения, не меньшее — чем у Кафки — в рассказе — Превращение.
  Мальчик, озябший и голодный.. прикладывается к лошади и кормится от неё..
  И та — принимает его. Фактически — природа, принимает, как блудного сына — Человека.

  И меня тут, как обычно, накрыло.
  О мой смуглый ангел.. вот было бы здорово, покинуть мир морали и людей, и жить в нравственном раю, где нет греха, где всё светло и невинно.
  Ты бы встречалась в Москве со своим любимым человеком.. а я бы, приходил к тебе на выходных, ты бы обнажала свою милую смуглую грудь, и я бы приникал к ней, как ребёнок и кормился бы тобой. Пил бы тебя, нежно и невинно.

  Это ведь не секс. Это.. нежнее, чем секс, и так же невинно, как дрожь веточки сирени на ветру: мои губы — лиловый ветерок на заре, твой милый сосок — веточка сирени.
  Просто я умираю от жажды по тебе. Так почему нельзя просто и невинно припасть к твоей милой груди и просто пить тебя? Это как молоко ангелов.. более таинственное, чем птичье молоко.
  Я ведь умираю без тебя, любимая..

  В конце рассказа, свершается локальный апокалипсис. Не хочу спойлерить.
  Помните Путешествие Гулливера — Свифта?
  Там есть удивительные лошади — Гуигнгмы, мыслящие и добрые. И возле них, водятся — мрачные и злобные, кричащие — Йеху: люди.
  Думаю, в своём рассказе, Дафначка, экзистенциально переосмысливает образы Свифта.
  Люди в конце рассказа, мир человеческий, превращается в коллективного Йеху.
  Мир людей навсегда лишается Спасителя — Христа — Этому миру людей, миру крика и нелюбви, говорится вечное — Нет.
  Это приговор миру людей и морали. Миру — которому чужда красота и любовь.
  Если этот рассказ ставили в театре, было бы чудесно сделать так, что в конце рассказа, мальчик как бы умирает, и блаженно улыбаясь «кому-то, чему-то», и его насильно вырывают из царства света и ангелов — мрачные люди, с криками и угрозами.

  Есть в этом рассказе эхо древних легенд, когда добрые демоны, или ангелы, похищали у жестоких людей — детей, потому что это были не совсем обычные дети: у них была кровь — ангелов. Всё как в любви.. не так ли похищаются и наши сердца, о мой смуглый ангел, красавица моя, похитившая навсегда, моё сердце?
  Тот, кто был — Словом, стал среди людей — молчаньем и криком боли.
  В этом мире людей, можно только молчать. Как письма влюблённых порою молчат и словно бы кровоточат лунным светом в ночи и прорастают — травкой.

  66 понравилось

  936