Рецензия на книгу

• 

  laonov

  19 марта 2026

  О зверях и людях (рецензия duende)

  В очень раннем детстве я искренне думал, что окна — это застенчивые иконы, очень живые и очень странные, более чудесные, чем обычные иконы.
  На этих иконах были изображены не ангелы и святые, но — милый клён, кошка Анфиса, добрый и вечно пьяный дед Егор, птицы..
  И все они были святыми, разумеется. Я им даже молился. В храме, мама с улыбкой одёргивала меня за руку, когда я молился на окна, а не на иконы: молился ласточке или веточке дуба.
  Когда я чуть подрос, окна, по прежнему были моими тайными друзьями и ангелами.

  Когда я ехал в школу в трамвае, или сидел за партой, то вечно витал в облаках.. отразившихся в окнах.
  Я был зачарован тем, как люди отражаются в окнах. Некоторые окна были полуоткрыты или засвечены солнцем, и потому люди в них отражались… как в раю, как во сне: нижняя часть была — человеком, в вот верхняя, прозрачно и доверчиво отражала то, что было за окном.
  Очаровательная смуглая девочка, с чудесными глазами, чуточку разного цвета, цвета крыла ласточки, в отражении полуоткрытого окна, имела голову, например — ласточки, парящей в синеве, а иногда и —  апрельской травки.

  И я весело думал, вместе с моими губами: господи.. я люблю  — Травку!
  У учительницы, голова отражалась в виде цветущей сирени; иногда, в голову учительницы, мечтательно и медленно влетал самолёт, словно в гараж, и я улыбался, слушая что-то о Пушкине.
  

  • Саша.. что вы так улыбаетесь? Опять витали в облаках?
  • Вместе витали, Венера Кирилловна.
  • ??

    Однажды, я не удержался, и на перемене, когда чудесная смуглая девочка-травка разговаривала с подругами, я набрался храбрости, перекрестился даже, подошёл и.. ласково поцеловал окно: поцеловал отразившуюся там травку..

  
  Я тогда ещё не знал, что когда вырасту, у той удивительной женщины, кого я полюблю больше жизни, будет ласковое прозвище — Травка.
  Это было моё предчувствие: моё — видение.

  Рассказ Дафны, меня поразил в самое сердце. Как чуточку сумасшедший Купидон.. со скальпелем в руке.
  Это какая-то безумно грустная Матрица (фильм), увиденная глазами женщины: мир — глазами женщины.
  В этом смысле, рассказ невероятно феминистичен. В хорошем смысле.
  Девушке сделали операцию на глазах, она долгое время была с повязками на глазах, потом повязки сняли, установили синие линзы (задев маленький нерв), и.. о, боже, она увидела мир таким, каков он есть: мир зверей.

  У доктора, медсестёр — были головы зверей: коровы, собаки..
  В некотором смысле, это рассказ Кафки — наизнанку, точнее, в фотографическом негативе: и если у Кафки в его Превращении, Грегор Замза проснулся — жуком, то у Дафны, девушка «просыпается» от ложной жизни и видит мир таким, каков он есть: в нём, все превратились — в зверей.
  Или они такими и были, и просто девушка этого не замечала?

  Впрочем, Дафна дивно играет на полутонах, как милый Коровин на тенях и свете, или Рембрандт: в этом вся прелесть рассказа: мир, как бы читается — шёпотом, в сумерках осязаний, недоговорённости.
  Героиню зовут Мада Уэст, и когда она лежала в больнице с повязкой на глазах, она ждала, когда её снимут.
  Нет ничего хуже, ожидания, — говорит она медсестре. И мы ей вторим: нет ничего хуже.. и не важно, ожидание выздоровления ли, ожидание письма от любимого, или ожидание счастья: когда жить особенно некуда и ничем, мы словно погружены во тьму, словно жизнь — это такой же орган осязаний, и иногда он как бы не чувствует нас и мир, и мы ждём, что — прозреем.

  Страшно жить в темноте. Ещё страшнее — любить в темноте, толком не зная, где твой любимый, и есть ли он ещё, любит ли он тебя.
  Ты не знаешь, кто тебя коснулся в этот миг: любимый? Письмо? Или что-то демоническое, страшное, что вошло в комнату а ты не видишь, ибо — темно.
  Что есть наши письма — иногда — как не та же повязка на глазах, которую мы хотим снять и увидеть человека, коснуться его? Но какой он будет? Он, тот, чьей души мы привыкли касаться и видеть — душу?

  Дафна чудесно пишет, как для Мады, в «темноте», звуки из-за окна, были неприятными и безумными, а когда она стала видеть, когда ей поставили линзы, то звуки мира стали как бы соотноситься и ласково растушёвываться о предметность мира, о подоконник, шкафчики милые, шторы, и звуки стали.. человечными, добрыми.
  Нечто похожее, но наоборот, произошло, когда Мада увидела людей, с головами зверей.
  Когда она была с повязкой на глазах, милые голоса медсестричек, доктора, всё было чудесно, словно сами голоса — были людьми и чуточку — ангелами, не принадлежащими почти, миру телесному.

  Но когда она увидела их суть — звериные лица, то даже ласковые слова их, стали опасными и словно бы ранили.
  Интересный вопрос перспективы, почти пещера Платона: сами по себе, вещи и предметы, люди, красота и любовь, бог даже — почти бессмысленны и призрачны сами по себе, они имеют смысл и бытие, лишь в сопряжении с жизнью, в спаянности мира телесного и духовного: оба эти мира, друг без друга, словно бы равно ущербны и инвалидны даже, жестоки и опасны.

  Вам никогда не приходила в голову мысль — испытать себя? Что чувствуют другие люди? Без глаз, или без руки, или немые?
  Меня иногда накрывают эти эмпатические фантомные боли, и тогда я целый день — не пользуюсь правой рукой, или левой (один раз, почти весь день — обоими.)
  Не говорю целый день и даже два.
  

  • Саша.. ты почему мне не пишешь?
  • Любимая… у меня нету рук. Сегодня и завтра.
  • Ты почему не отвечаешь на звонки и молчишь?

  
  -  Ты не поверишь, любимая. У меня как у Русалочки, пропал голос. Но мои сны говорят с тобою..
  

  • Ты выпил, Саша?

  
  Но чаще, я люблю идти по парку или улице, закрыв глаза, в доверчивой темноте.

  Правда, там уже чуточку другой мотив. Точнее — смешанный. Я думаю так: а зачем мне видеть это небо, эту сирень, этих ласточек милых, весенний дождь, если моего смуглого ангела со мной нет и мир словно бы погружён во тьму?
  И тогда я закрываю глаза, и иду в темноте, словно настала ночь мира, вечная, и я загадываю: я так пройду ровно 200 шагов. Или 400. И если не во что не ударюсь, то я и смуглый ангел снова будем вместе.
  Иду и молюсь: только бы не в столб, не в столб.. только бы наряд полиции не проходил мимо.
  И вдруг, я налетаю на голос старушки: молодой человек, куда вы смотрите? Не видите что ли меня?
  И я.. не открывая глаз, говорю старушке: простите, не вижу..
  И протягиваю к ней руки, с элегантностью влюблённого Франкеншейна..

  Голос старушки: ой, простите меня, я не знала, что вы..
  В другой раз, налетел на очаровательный голосок девушки, словно ласточка, ударившийся мне в грудь: поосторожней, молодой человек. Но голос улыбнулся. Голос, как нифма, превратился в улыбку.
  Я не выдержал искушения любопытства и приоткрыл один глаз, как.. ласковый Вий по весне.

  Подумал с радостью: мой смуглый ангел в 1000 раз красивей. Мне точно не на что больше смотреть в этом мире, и закрыл глаз, как форточку в старинной бане, где топили по чёрному.
  Мой глаз оглянулся на девушку в синей курточке: да, точно, в 1000 раз. Даже — в 2000. Улыбка девушки обернулась на меня и что-то нежно подумала, на лету.
  Иду дальше, и вдруг.. дерево. Мне в лоб. С энтузиазмом пьяного Купидона.
  Это в других, он стреляет стрелами, а на Сашу и его безмерную любовь к смуглому ангелу, нужно целое дерево, дуб - в лоб: подобное, лечат подобным?

  Помню, как в детстве меня поразил один фильм: там человек купил солнцезащитные очки в старой лавочке и сквозь них он стал видеть — зомби. Снимал очки — нормальные приветливые люди.
  Может, режиссёр вдохновлялся рассказом Дафны?
  Вам никогда не казалось, что ваш друг, или знакомый по работе — похож на то или иное животное?
  Есть люди кошечки, люди быки, рыбки, хомячки, волки…

  Наверно, мы что-то не до конца знаем о реинкарнации. Это в песне Высоцкого всё мило и просто: если жил как баобаб, то в следующей жизни родишься баобабом.
  А если всё иначе? Не секрет ведь, что зародыш человека, в утробе проходит все фазы развития человечества: у него и хвостик и жабры и перепоночки..
  А в мире души, иначе разве? Разве душа в этом мире, не вечный зародыш, который рождается лишь после смерти?
  Душа каждого человека — Эдемский сад, полный зверей и таинственного шелеста ночной листвы.

  И лишь от человека и его любви зависит, как он уравновесит в себе, звериное начало, демоническое, и человеческое: и ещё вопрос, что из этого более агрессивное и демоническое: быть может.. если бы мы заглянули в Эдем, то увидели бы с удивлением, что Ева похожа больше на ласточку, цветок и котёнка, нежели на человека (условно).
  В детстве, мама с милой улыбкой, вечно поправляла меня, когда я говорил: животные.. тоже, люди.
  Просто это чудовищное поведение морали нас приучило (мораль — зверь, каких мало) — всё делить: человека, на душу и тело, разделять убийство животных, от убийства людей: этих можно, а тех — нет. Словно это не Единый образ и подобие бога.

  Каково было героине — Маде Уэст, узнать, что та милая медсестра, которая ухаживает за ней по ночам, — змея?
  А каково было узнать, что её милый и добрый муж.. в котором она искала спасения, чтобы рассказать, что происходит в этой ужасной больнице, где все — звери.. да, каково было её узнать, что её муж — ястреб, с окровавленным клювом? (образ распятого Прометея?).
  Кому тогда верить?
  Но что забавно, один врач, с головой колли, был очень мил, и не пугал её. Даже горничная — кошечка, пугала её.
  Правда, она сама её нежно задирала (пациентка). Но тут можно свести всё на шок.

  Назвать женщину — кошечкой, это мило, согласитесь.
  Но предложить ей блюдечко.. чтобы она полакала молочко, это слишком. Но юмор Дафны прелестен: кошечка что-то говорит, говорит.. коготки выпустила в словах. А героиня ей с улыбкой: мяу..
  Интересно. Если девушку назвать кошечкой, она ласково улыбнётся. Мол, комплимент.
  Но если сказать женщине, что у неё.. прелестные усики. Она обидится и даже даст пощёчину, быть может.
  Где справедливость?

  Скажите честно, вы бы смогли жить с человеком.. который бы вдруг превратился — в кошку, или в выхухоль, прости господи, в плане головы?
  Мы же все привыкли повторять этот банальный ужас: ах, главное душа, а не внешность!
  Заметьте, так в основном говорят вполне симпатичные люди, без увечий. С жирком нравственной свободы в судьбе.
  А если бы они проснулись.. с головой рыбы? Или лошади? Что бы они сказали?

  А сами? Смогли бы они полюбить — урода, или животное? В этом плане, рассказ Дафны, прелестен и как зеркало, в которое жутко, но интересно заглянуть, ибо оно отражает нашу бездну, на которую мораль и человеческое, пытаются наложить свой мерзкий грим, уже века, да таким толстым слоем, что мы уже привыкли не видеть души и бессмертия, и любить и видеть в человеке — лишь грим, его звериные стороны, а не Человеческие или — ангельские.
  Разве наши обиды, гнев, эго, гордыня, сомнения, это не всё те же звериные копытца и рога, которые вспарывают и топчут любовь и Человека в нас, но мы просто к этому так привыкли, что уже не замечаем криков растоптанного в нас — человека и любви: мы ломимся стадом на «водопой морали».

  О мой смуглый ангел.. если бы ты вдруг превратилась в травку, или в ящерку, или в дуб, прости господи, я бы любил тебя по прежнему, как не снилось и Андрею Болконскому. В хорошем смысле, разумеется. Да что там Болконский! Я был любил тебя… как кот Учёный, что ходит по цепи, кругом.
  В этом плане, интересен нравственный крик героини: она смотрела на вещи в палате и за окном: деревья остаются деревьями, шкаф — шкафом, облака — облаками. Почему люди стали зверями? Что не так с людьми, чёрт возьми!!
  В самую точку: с людьми — что-то не так. С этим миром, что-то не так.

  И голубые линзы девушки, словно — небесное зрение, увидели самую суть этого мира: ущербного и безумного.
  Надо ли говорить, что доверять истинам этого мира — столь же ущербно и безбожно?
  Как можно доверять морали, норме, сомнениям, обидам, гордости? Человеческому вообще, можно доверять, если Оно — плоть от плоти этого звериного мира и безбожного?
  А кому доверять? Любви. Она одна — небесна.

  И вот тут мы приходим к интересной развилочке рассказа: апокалиптической.
  Когда Мада лежала ещё в палате с повязкой на глазах, она иногда.. фантазировала, нежно.
  Например, она ждала, что к ней придёт муж. И ей медсестра сообщала с улыбкой: к вам кто-то пришёл, кого вы ждали так долго, угадайте, кто?
  И Мада мечтает: ах, может это.. очаровательный незнакомец с букетом цветов?
  Это не просто мысли, а важнейший штрих к рассказу.

  Мада — томится в темнице своей жизни, но ещё сама не знает об этом. Её жизнь, как бы незряча.
  В некоторой мере, её палата и тьма после операции, это как бы Пещера Платона, полная идей, которые отбрасывают на стенки мира — свои застенчивые тени: звериные. Или её жизнь была тенью?
  Просто так ведь счастливая женщина не будет мечтать о таинственном незнакомце с цветами?
  И пазл постепенно складывается: «добрый муж» — постоянно на работе. Не часто навещает жену. Часто говорит шёпотом заговорщицким — с медсестричкой, в коридоре.

  И.. вуа-ля. То ли сама Мада, то ли сестричка, навязывает ей мысль, чтобы реабилитацию, она проходила дома, и сестричка была бы с ней.
  Может муж не просто так с ней шептался в коридоре? Может.. он положил на неё глаз?
  Может не просто так, муж хочет вырвать у жены подпись, на общее владение наследством?

  Дафна, конечно, гений, игры на разных тональностях. У неё персты воображения, как у Рахманинова — пальцы: он мог сразу охватить 12 белых клавиш! (интересно, какая Дафна была.. в сексе? 12 клавиш.. ах, мой смуглый ангел, почему то вспомнил тебя. Ты дашь фору в сексе, даже Дафне дю Морье!).

  В этом плане, рассказы Дафны, идеально повторяют квантовое мышление женщины, существующее одновременно в разных точках пространства, и потому, разумеется, женщина всегда права: потому что она одновременно думает несколько мыслей, ложных и правдивых, грешных и небесных, и потому так больно женщине признать свою вину, и мужчина порой не понимает, почему женщина так бесчеловечно устаёт ничего не делая: она мысленно, прошла расстояние, как от Москвы до Фудзи, завернув по дороге в магазинчик — на луну!

  Так и Дафна: в рассказе мерцают словно бы несколько измерений, несколько точек прочтения, и все они, как бы повисают в пустоте и не ведут — вроде бы —  никуда, а потом — вуа-ля — куда-то ведут, но читатель уже не решается пойти «в бездну».
  И двойне печально, если Дафне не доверяет не мужчины, с этих дурынд, станется, но — женщина-читатель, следуя лишь по туристическим тропкам прочтения, не заходя в глубинные и девственные смыслы, манящие опасностью и шелестом темноты.

  Так уж вышло, что в детстве, после пережитого потрясения и боли, (в 6 лет поседел клок волос на виске. В некотором смысле, это была встреча со «зверем»), я стал видеть ауру у людей и зверей. Но необычную. Свет вокруг живых существ, вихрился, как веточки в октябрьский вечер под ветром, и эти обнажённые ветви света, были похожи на крылья, на метель крыльев, которые зыбились как бы звериными ликами. Не могу точнее объяснить.
  Я даже стал заикаться, видя звериные лики на крыльях людей людей и, и человеческие лики — у животных.
  Меня возили по больницам и к мрачноватым знахаркам, ведуньям, чтобы исцелить. Намаялась мама со мной..

  С тех пор, это моё «зрение», перешло в иное качество: в любовь и творчество. Я стал видеть в искусстве и в сердцах людей, чуть больше, чем другие: как бы ауру и душу вещей, красоты.
  Многие друзья смеются надо мной: ну, это ты так видишь, а мы видим вот так. Ничего таинственного тут нет.
  Но ведь это путь к изнасилованию искусства. Так некоторые страны, со звероватыми головами, устраивают в храмах = кулинарные шоу или цирк. Просто они так «видят» и.. хотят.
  Как им доказать, что красоту — можно изнасиловать, ложным и эгоистичным видением, и что я и правда — Вижу душу красоту и текста? Музыки и т.д.?

  Может мне за руку привести.. дух Дафны дю Морье или Платонова, Набокова, чтобы они подтвердили, что я — не дурачок, и я действительно — «вижу» чуточку больше других, и что мои рецензии часто похожи на спиритический сеанс с душой текста и автором, до такой спиритический сеанс, что после него, из носа может пойти кровь, от напряжения.

  Знаете, как друзья отреагируют на эти слова? — Сашка опять чудит. Может выпил.. И не поверят.
  И ладно бы друзья просто смеялись. Больно, когда в жизни, то тут то там, тебя «видят» изуродованным, не тем, кто ты есть. Больно, когда друзья, или просто, туристы со звероватыми головами авы, считают тебя за милого дурачка или за ничтожество, и даже не читают твои тексты, а идут мимо — читать и восхищаться чем то пошлым и банальным до предела, словно ты и не существуешь, как.. человек.

  Одно время я мечтал быть гидом. Но необычным: гидом в искусстве. Эдаким.. Вергилием, в аду искусства.
  Постараюсь поработать таким Вергилием-гидом и сейчас, с рассказом Дафны. Потому что точно знаю, что в других рецензиях о таком не скажут, идя по туристическим тропкам, лопая мороженое и фотографируя милые достопримечательности.
  Только предупреждаю. Я — необычный гид. С лёгкой придурью… игривого пегого котёнка.
  Только представьте. Вы — очаровательный турист, идёте в группе, кушаете фисташковое мороженое, мило улыбаетесь юмору Дафны, или ужасаетесь готическим завиточкам саспенса.

  Вы проходите по травке, мимо куста сирени.. и вдруг, вы ощущаете, что вашу смуглую ножку, кто-то нежно поцеловал из-за травки. Вы опускаете голову и… слегка вскрикиваете, отстав от группы: на вас, с травки, смотрит улыбчивое голубоглазое лицо: привет, я — Саша! Я — гад, то есть — гид. Хотите сойдём с тропки и я покажу вам кое-что интересное?
  Девушка, ну куда вы бежите! Я не маньяк! Честное слово!

  С чего начать? С того, наверно, как туристы чтения, мило и весело, всей группой и с аплодисментами фотовспышек, пройдут мимо одного важнейшего момента в рассказе.
  Медсестра мельком упомянула, что зря, Мада так наговаривает на них, что они — звери, медперсонал, никакие не звери, они получили хорошее образование в больнице святой Хильды.
  Вот тут и нужно остановиться. А туристы чтения.. пускай лопают мороженое. Не так ли?
  Можно я чуточку обнажу коготки и.. хвостик? Так сказать, душевный стриптиз (чур, купюры не нанизывать на рожки!)
  Рецензии друзей намеренно не читал, чтобы ненароком не царапнуть.

  Чёрт меня дёрнул пробежаться уже после написания рецензии, по другим рецензиям на рассказ Дафны.
  Ну что сказать… это не так катастрофично, как рецензии на Платонова, но всё равно, хотелось наложить компресс на глаза и уйти в тёмный шкаф и там заночевать.
  Прелестно-банальные в своей однотипности, рецензии (не все, конечно), но большинство. Словно спросили у человека, кто муж Крупской? и он отвечает на голубом глазу, с умным и гордым видом: Крупский!
  Один турист (со звероподобной авой), искренне пишет, что рассказ хороший, но концовка просаживается и словно повисает в пустоте.

  Что, простите? Это ужасно, когда читателей, разбаловали так, что им уже плевать на красоту и тонкое изящество, им нужны банальные спецэффекты, что-то эдакое, «вкусненькое». От чего душа — жиреет.
  Конец рассказа в своей оглушительной тишине, почти чеховской, не менее пронзителен, чем концовка Кизи — Пролетая над гнездом кукушки.

  Другие читатели увидели просто медицинский факт в рассказе, а иные — милую аллегорию.
  Ничего себе, милую. Тогда и Евангелие, милая притча. Почти пьеска Мольера.
  Это, конечно, эстетический кошмар: умница Дафна, накрыла «стол на шестерых», как в стихе Цветаевой, там даже необразованный, но чуткий человек, увидит много вариантов смыслов, но.. нет, видимо приятней смотреть на раму картины, на дерево, а не на картину. Это тотальное пренебрежение и к Дафночке и к искусству в целом, и к своей душе.

  Но вернёмся к рассказу. Святая Хильда (именем которой названа больница) известна своим дивным подвигом: если верно помню, она ступила проповедовать на берег Уэльса, полный… змей (змея — это ночная медсестра-сиделка Мады).
  Хильда закрыла глаза (слепота Мады и тьма после операции) и стала молиться господу, и свет пронзил мир и тьму её закрытых глаз, и когда она открыла глаза, все змеи превратились — в камни, и святая сокрушила их, отбив им головы: тема голов звериных, в рассказе.
  Тут каждый читатель уже узнает рикошет мифа о Горгоне и Персее, и как он сокрушил её, явив ей зеркальный щит, в который она заглянула и узрела своё безбожный лик, превратившись в камень.

  У Мады, вместо щита Персея — женское зеркальце. И она в нём видит лишь перепуганную девушку. Но линзы синие — это как щиты Персея: они видят сущность людей: их демонический лик. Человек — быть может это и есть, зверь, а настоящий человек — это любовь?
  Это не просто рассказ о галлюцинациях или забавном искажении зрения, или милой и изящной символике, это рассказ о вечной битве с мировым злом, о битве Личности — с системой, которая пытается его подчинить, искажая в нём образ и подобие божие: в этом «простеньком» рассказе — кинетическая инерция красоты и силы, Легенды о Великом Инквизиторе, Достоевского.

  А туристы всё о своём: миленький рассказ.. чего то в нём не хватает.
  Иногда у меня ощущение, что некоторые читатели смотрят на красоту искусства, как посетители зоопарка, на несчастных зверей, лопая при этом что-то.
  Хочется их на денёк посадить в клетку и спросить: а теперь вам как? Поняли хоть что то? Боль зверей или боль красоты?

  Но и это ещё не всё. Если мы прочитает имя Мада — наоборот (зеркально!! как взор Медузы в зеркальный щит), то мы увидим имя — Адам.
  Итак, Дафна, рассказывает нам ветхозаветный миф, но как бы со стороны не мужчин, вечно обвиняющих женщину в грехе, а со стороны женщины, души.
  В легенде, Адам — спал, и во сне была рождена Ева.
  Сон — равносилен тьме зрения. У Дафны — женщина как бы спала всю жизнь, живя не своей жизнью, не с тем человеком. Но.. однажды, Пробудилась, и увидела рядом с собой — звериный мир, и Адама — зверя: ястреб, с окровавленным клювом.
  Адам, который.. крутит шуры-муры со змеёй! С медсестричкой.

  Фактически, Мада (Ева), это приведённое на заклание — Дитя человеческое: почти Христос. Она одна — Человек, одна, кто сохранил в себе образ и подобие божие.
  Это же совершенно новый евангельский ракурс, достойный Босха и Андрея Платонова: Христос, «сё человек», проповедует… среди зверей, в аду. Его Слово любви — обречено на распятие и гибель. А туристы чтения, лопающие своё мороженое: миленький рассказик. Чего-то не хватило мне..

  Любопытны в этом смысле, имена двух медсестёр: ночной и дневной, словно два ангела.. которые стерегут с огненными мечами —  ворота Эдема, изгнав из него людей.
  Дневную медсестру, зовут — Брэнда, что переводится как божья защита (у неё голова коровы: ангел с рожками! Да, у Дафночки — инфернальное христианство).

  У ночной сестры, с которой крутил шуры муры муж Мады, имя — Ансельс (голова змеи у неё). Переводится как — меч. Меч ангела, охраняющий Эдем.
  Интересный перевёртыш, не так ли? ангел-змий, охраняет Еву спящую, от кого-то, чего-то.
  И толком не понятно: это хороший змий, или злой? Что они хотят сделать с Евой (Мадой). Её же ведут на заклание..
  Человека нужно охранять от зверей и Эдема, или — Эдем, от человека?

  В какой-то момент, рассказ мне безумно напомнил прекрасный и жуткий рассказ Шарлотта Перкинс Гилман - Жёлтые обои
  Сам рассказ писался в послеродовой депрессии, и её нотки я отчётливо уловил в рассказе Дафны.
  Не случайно, Мада пару раз оговаривается, когда с неё сняли повязку: я словно бы вновь родилась..
  Медсестра, с головой коровы — приносит её молочка.

  У хирурга, голова — фокстерьера. Тема охоты и загнанности, красной нитью проходит в рассказе. Но Фокстерьер — это собака, охотящаяся на лис, в норе. Мада — рыженькая. Правда.. не как Ева, но как — Лилит. А значит, она особенная, она — вне «звериного Эдема». Её хотят сделать «нормальной». Как все: Евой.
  Образ фокстерьера, лисы и норы — это образ болезненных родов.

  Что узнала о муже, Мада, что у неё быть может это знание заместилось, трансформировалось в бред об операции на глазах (она отказывается видеть этот мир таким… лживым и больным)? Или же это её реакция.. на гибель ребёнка?
  Даже образы из детства милого и доброго, словно бы посещают её, как ангелы: у неё в детстве была колли, и у врача молоденького и милого — голова колли.

  Когда моя подруга была беременна, ей снились странные сны. Беременным вообще снятся удивительные и звериные сны. Эдемовы сны. Снилось, что она беременна — кроликом, слонёнком. И даже — мной.
  Я — эмпат. Мне хотелось облегчить беременность подруги, и.. странным образом, это вылилось в мои сны: мне тоже стало сниться, что я — беременен: травкой, ласточкой, огромными сияющими крыльями и даже — мадагаскарскими бабочками!

  Помню, как весело мы с подругой моей, утром обсуждали, кто кем был беременен, словно мы жили в раю, и мужчина мог очень даже просто забеременеть от подруги, от простого поцелуя в щёчку.
  Однажды, я даже проснулся со стоном и с лёгким криком: снилось, что я родил — ласточку (через грудь, кровоточащую и превратившуюся в»розочку», как иногда это бывает с лоном у женщин) и она улетела от меня. К подруге.

  В конце рассказа… Дафна создала какой-то новый жанр: апокалиптического хэппи энда, что смутит некоторых читателей, уведя их с нужной нотки прочтения. Кстати, в конце рассказа ооочень важно заметить мимолётный символ возвращения в Эдем: Мада мечтает вернуться в свой сад, у дома. Но выглядит это так.. словно она возвращается в ад. Осень в Эдеме.
  В зеркале — отразилось лицо покорной лани. Словно бы закланной. В одном из мифов, прекрасная нимфа убегала от Зевса, хотевшего её изнасиловать. И милостивая Артемида, превратила девушку — в лань.
  Но спасание ли это? Это как та самая таблетка в Матрице: мы готовы жить в реальном мире, жутком и безумном, или в ложном, но… таком человеческом, сытом, в образе покорных зверят, с рожками и копытами морали, обид, сомнений, эго?

  Большинство — выбирают последний вариант: сытый и лживый мир «человеческого», которое уже давно не человеческое.
  Но как жить в мире… в котором ты увидел правду? Как жить в нравственной слепоте и тьме, зная, что в любой миг, вроде бы ласковая и заботливая мораль, или друг, или что-то ещё, могут коснуться твоей шеи — жалом змеи, а ты будешь думать, что это ласка и забота?
  Всё как в любви. Правда, мой смуглый ангел? Кто узнал настоящую любовь, для того всё иное — будет тьмой и безумием, ложью звериной.
  Узнав сладость твоих милых губ, рук, бёдер… что мне все другие женщины, красоты искусства, природы, религии?
  Зоопарк в аду..

  p.s.
  
  Дафна и её милый непоседа.

  60 понравилось

  968