Пляска смерти. Пьесы

Странные люди писатели, а драматурги еще страннее. Что есть проза, как не попытка лишенных поэтического голоса (но не слуха), воздвигнуть «памятник нерукотворный»? Придать твердую словесную форму теням, призракам, чувствам, времени. Отразить на обманчиво хрупкой бумаге еще более обманчиво прочное – действительность. Что же тогда такое – отступление, блуждание, другая тропинка? – попытка удержаться на ребре между двумя одинаково призрачными гранями: театральной и наших «общих снов». Пожалуй, дар драматурга сродни мастерству канатоходца, когда каждый неосторожный шаг рискует оказаться последним. Тем больше смелости должно быть у тех, кто разрывает привычные геометрические фигуры в напрасном желании объединить призраков на сцене и в зале.
Стриндберг смел. Недаром вошел в историю, как предтеча новых, называемых сложными словами, направлений. Но идущие вперед чаще ошибаются, вместо Индии обнаруживают Америку, не замечая подмены, а в области владений муз полезно остаться незрячим, дабы видеть лишь истинное. Быть может, в силу этих двух причин возникло ощущение, что канатоходцу не удалось обойтись без весьма чувствительных падений. И самое яркое из замеченных – предисловие к «Фрекен Жюли», тот самый случай одноглазого циклопа, способного видеть ох, как далеко, да не увидеть Ничего перед глазами или даже в собственной душе. Наверное, история «падения» на сцене было смела и в силу этого свежа в те времена, но вот уже «Пляски смерти» и «Соната призраков» (стоит отметить, что из, видимо, популярного местного мифа, один (С.) делает удачную деталь пьесы, а другая (некто Майгулль) затем сотворит тяжеловесный, бессмысленный талмуд) оказываются далеко не только эмоциональным взрывом, но и претензией на вечность, в которой воздвигаются памятники. Но гипертрофированность показываемых характеров – словно под микроскопом! – достигает гармонии тогда, когда на сцену спускается дочь Индры в «Игре снов». Что в человеках выглядит гротескно, для фигур-символов оказывается вполне естественно.
Несомненная авторская удача – вот где смелость пригодилась – создание образа близкого к Христу, но в женском обличье, не ведущего за собой, но пытающегося найти себя среди людей, свое место в этом странно-престранном мире, где за загадочной закрытой дверью скрывается… Но стоп, пусть скрывается и дальше. Удается автору и драматический фон, на котором не солирует, а оттеняет который идеальная фигура, возможная только лишь на сцене, как идеальный газ существует только в теории. Впрочем, если «реальность это общие сны», то что же тогда драматургия? Уже удача - предложить один из бесконечного числа ответов:

Поэт. По-моему, я все это уже видел...
Дочь. По-моему, я тоже.
Поэт. Может, мне это приснилось?
Дочь. Или ты это сочинил?
Поэт. Или сочинил.
Дочь. Тогда ты знаешь, что такое поэзия.
Поэт. Тогда я знаю, что такое сон.
Дочь. По-моему, мы произносили эти слова где-то в другом месте.
Поэт. Значит, скоро ты сможешь определить, что такое действительность!
Дочь. Или сон!
Поэт. Или поэзия!

Читая Стриндберга (или идя на постановки по его пьесам) следует учитывать две вещи: во-первых, это театр абсурда. Во-вторых, его произведения, по большей части, если не о социопатах, то о м**аках точно.
Лет восемь назад меня поразила "Фрекен Жюли", но сейчас, с высоты возраста и опыта, я скорее склонна восхищаться "Пляской смерти". Центральный персонаж - Капитан - если можно так выразиться, свинья такого высокого полета, что дух захватывает.
Любить его не получается, во всяком случае, это не для меня, и восхищаться, как, к примеру, Остапом Бендером или иным каким-то трикстером тоже не выходит. Но в то же время невозможно отрицать, что Капитан - фигура масштабная. Вся жизнь его есть зло, и смысл ее - разрушать чужое счастье. Даже на смертном одре он не отступается от своего правила - всеми силами испортить окружающим если не существование, то хотя бы настроение.
В других пьесах появляются герои, ему подобные, но ни Жану, ни директору Хуммелю за подобной монолитной фигурой зла не угнаться.
Особенно приятно, что в пьесах все же нет навязывания своего взгляда на жизнь, как единственно верного. Стриндберг мыслит определенным образом, и его, предположительно, восхищают его злые манипулятивные герои, но все его личное-персональное мнение остается в предисловии, которое можно и пролистнуть.

Мне повезло скачать вместе с пьесой авторское вступление. И не смотря на его отчасти шовинисткий, по современным меркам, характер, я нашла в нем много интересного. Так что не без гордости могу отметить, что с "новой драмой" я теперь знакома более тесно. И советую всем, чье внимание падет на пьесу "Фрекен Жули" познакомится и со вступлением. Совместно они великолепно передают ощущение своего времени (вступление, может быть, даже более полно).

Что касается самой пьесы, высказывать свои мысли я побаиваюсь. Для меня она ожила, но при этом я была именно зрителем, не отождествляющим себя с героями. Возможно, потому что я уже нашла для себя, где искать ответы на вопросы, что из века в век задает литература устами своих творцов. И пример взаимодействия человека со временем и обществом, мной был воспринят именно как вариант развития событий, а не роковая безвыходная ситуация, что уровень драматизма значительно для меня понизило.

Театр абсурда не то направление, которое мне близко и понятно. Но "Красная комната" оставила приятные впечатления, и творчество Стриндберга стало мне интересно и в других его проявлениях, в первую очередь пьесах. Особенно учитывая, что известен он всё-таки больше как драматург.
Чтобы понять пьесы Стриндберга, нужно обладать определенной натренированностью. Необычная форма постановки, обилие символов, гротескные персонажи. Честно признаюсь, без предисловий и пояснений я многое бы упустила. Стриндберг действительно талантливый и неординарный писатель.
Теперь, отдав дань литературным способностям автора, я перейду к эмоциональной реакции от его пьес.
"Фрекен Жюли" и "Игра снов" находятся на границе сна и реальности, причем каждая на своей стороне. "Фрекен Жюли", вполне забавная пьеса, показывает, что делает с людьми ночь. Ночью обнажаются мысли и чувства и помутнение сродни сновидению. "Игру снов" Стриндберг называл своей любимой пьесой. Она действительно волшебная. Дочь бога спускается на землю, чтобы понять, какие страсти управляют людьми. Всё в пьесе подчиняется доктрине "мир - это сон Брахмы", и диалоги стоят внимания.
Ничем не примечательная, казалось бы, "Соната призраков" оказала на меня наибольшее впечатление. Возможно, из-за мистической составляющей, возможно, из-за харАктерного Старика.
А вот сама "Пляска смерти" оставила меня равнодушной. По-видимому, из-за слишком прямолинейного обнажения пороков и человеческой низости. А вот магии и дымки сновидения не хватило.

"Оставаясь вне школ и течений, возвышаясь над ними, Стриндберг всех их вобрал в себя. Натуралист и столько же неоромантик, он предвосхитил экспрессионизм... и вместе с тем является первым сюрреалистом," - писал Томас Манн, отмечая то, что, на мой взгляд, создает индивидуальность стиля великого шведа. А ведь они были современниками.

Не скажу, что Стриндберг действительно сумел остаться "вне школ и течений". Да, он искал новые формы, он считал (позволю себе перефразировать классика), что "театр - другая планета, которой не нужна Земля". По крайней мере, так мне показалось. Однако это не отменяет преемственности с романтическими произведениями и нитей, ведущих - да, к экспрессионизму (начало XX столения, почему нет) и сюрреализму.
Подкупает омузыкаленность пьес - особенно, конечно, "Игры снов" с ее постоянными прямыми и косвенными аллюзиями на музыку Верди, Вагнера, произведения Мендельсона (увертюра "Фингалова пещера", "Шотландская симфония"), Баха.

А вот перевод оставляет желать лучшего.