Мы живые

Мариша вошла в комнату, когда Кира была одна. Ее надутые губы еще больше распухли, а глаза были красные, все в слезах. Она убитым голосом спросила:

- Скажите, гражданка Аргунова, чем вы предохраняетесь? Кира удивленно посмотрела на нее.

- Наверное, я - беременна, - рыдая, сказала она. - А все этот Алешка Рыленко. Он сказал, что я поступлю по-буржуйски, если не дам ему. Он сказал, что аккуратно... А что мне теперь делать? Что делать?

Кира ответила, что не знает.

– Общество, Кира, это огромное целое.
– Если ты напишешь целую вереницу нулей, они так нулями и останутся!

Кира спала, запрокинув голову, и на её подбородок маленьким треугольничком запрыгнул отблеск уличного фонаря. Ресницы её были неподвижны. На слегка приоткрытых, словно у ребёнка, губах застыл что-то вроде улыбки, доверчивой и робкой.

Моё сердце - асбест, что гасит пыл доменной печи моих эмоций...

Когда вопрос спорный и есть сомнение в правоте любой из сторон, правильнее встать на сторону слабейшего из противников.

Хотим ли мы накормить умирающих от голода для того, чтобы спасти им жизнь? Либо мы собираемся лишить их жизни для того, чтобы накормить досыта?

если человеку удаётся свести жизнь лишь к одному желанию-жизнь становится холодной, ясной и терпимой (ч.2 гл.2)

Андрей, у тебя бывает такое чувство, что тебе что-то обещали в детстве, и ты смотришь на себя и думаешь: «Я не знал тогда, что все произойдет именно так», – и это странно, и смешно, и немного грустно?

Живя по-человечески, можно быть человеком. Я думаю, что нам сейчас трудно понять доброту и то, что раньше называли этикой. Мы все превращаемся в зверей в этой зверской борьбе. Но мы будем спасены.

Идеализм, товарищи, хорош в разумных пределах. Злоупотребление им, подобно злоупотреблению хорошим вином,ведет к потере здравого смысла.