Книги в огне

646 тысяч томов, сожженных в Смоленске и в других местах, кажутся мелочью в сравнении с четырьмя миллионами в Киеве. Перед угрозой немецкого наступления Сталин решил применить на Украине политику выжженной земли: все, что нельзя вывезти, должно быть уничтожено. Впрочем, быстрое продвижение войск вермахта помешало осуществить эту масштабную задачу. Через два года Гитлер издает точно такой же приказ: и вот вывозят, к примеру, автопортрет Рембрандта, но не 19 200 местных библиотек. На сей раз распоряжение исполняется с безупречной неукоснительностью. Все-таки 28 апреля 1995 г. Германия вернула около семисот ценных изданий. Вроде бы мало? Однако к концу сороковых годов, возможно, больше и не осталось: помимо дополнительного ущерба от союзнических бомб, следует учитывать уничтожение награбленных книг, которые были привезены в Берлин.

В Польше 13 декабря 1939 г. гауляйтер Вартгехау издает распоряжение, согласно которому каждая общественная или частная библиотека обязана заявить о своем существовании. Как только они прошли регистрацию, их собрания конфисковали и передали в Buchsammelstelle (пункт по сбору книг), где эксперты в течение дня сняли сливки, отобрав два миллиона изданий, которые предстояло отправить либо в Берлин, либо в Позен (немецкое название Познани), где было решено создать не польскую Государственную библиотеку. Остальное отправили на переработку как макулатуру. Так обстоит дело со 102 библиотеками в Кракове и Варшаве, с 38 тысячами прекрасных книг польского сейма; что же касается архивов епархии Пелилин, включающих в себя манускрипты XII в., они пошли на растопку печей сахарного завода. По сравнению с другими ограбленными странами Польша пострадала больше всех: около шестнадцати миллионов томов, от семидесяти до восьмидесяти процентов, исчезают из общественных библиотек, остальное свезено в одно хранилище, где теряет свою идентичность; половина типографий выведена из строя. В течение пяти лет запрету подвергается любая публикация (однако был найден способ издать тысячу двести названий подпольно): как с грубым простодушием объясняет «Верорднунгсблатт» от 5 ноября 1940 г., с целью наилучшим образом «удовлетворить примитивные потребности в развлечении и забавах, чтобы максимально возможно отвлечь внимание интеллектуальных кругов от заговоров и политических дебатов, которые могли бы способствовать развитию антинемецких настроений». Завершается эпоха надругательства еще хуже: варшавское восстание привело в действие Brandkommandos, солдат огня, чье назначение и специализация состояли в сжигании библиотек. Так в октябре 1944 г. уничтожили Красинскую со всеми ее книгами XV–XVIII вв., размещенными на пяти подземных этажах после изъятия из первоначальных хранилищ, а также собрание Рапперсвил, богатейший фонд по истории страны, который эмигранты ревностно собирали в Швейцарии вплоть до благословенного дня 1918 г., когда ставшая независимой Польша смогла дать ему приют на родине. Сходным образом отряды поджигателей в январе 1945 г. сожгли дотла «Библиотеку Публичну» и ее 300 тысяч книг. Тем временем библиотекари «Народовой» (Национальной) трудолюбиво перевезли в надежное место 170 тысяч изданий — по распоряжению и под руководством немецких офицеров, которые перед уходом подожгли ее.

...в Неаполе, ближе к концу войны. Итальянский партизан убил немецкого солдата на улице, идущей вдоль библиотеки Королевского общества. В следующее воскресенье, 19 сентября 1943 г., приходит несколько грузовиков Brandkommandos[37], груженных бочками с керосином. Расчеты входят в библиотеку, спокойно поливают читальные залы и стеллажи от пола до потолка, затем бросают гранаты, отступая из зала в зал, и тем самым не дают приблизиться пожарным. За три дня двести тысяч сокровищ древней истории страны обращаются в пепел и дым.

Список разрушительных для библиотек бомбардировок впечатляет, хотя названия городов сплошь и рядом повторяются: муниципальная библиотека в Туре — 200 тысяч уничтоженных книг, Бове — 42 тысячи, Дуэ — 110 тысяч, Шартр — 23 тысячи и т. д. В последнем из названных городов находилось сокровище из 2 тысяч манускриптов, в том числе «Гептатейон», или учебник семи свободных искусств, в котором Тьерри Шартрский (1100–1150) первым ввел в романский мир некое подобие науки (пришедшей из арабского мира); эту библиотеку поместили в надежное убежище, но оккупанты, желая выставить себя в лучшем свете, приказали вернуть ее на привычное место в мэрию; тогда случайная бомба — возможно, английская — 26 мая 1944 г. уничтожила этот архив. Поскольку некоторые страницы только обуглились от пекла, сегодня их пытаются обновить по методике, успешно примененной в Геркулануме, чтобы восстановить тексты, доселе никогда не издававшиеся.

«Сколько чудес! самые великолепные издания, самые прекрасные экземпляры хранились здесь со всем тщанием, и их не каждому давали в руки, чтобы даже просто на мгновение взглянуть. Не один прославленный библиофил томился в ожидании служителя, никогда не расстававшегося с ключами, которые преграждали доступ к этим редкостям. Тут были украшенные миниатюрами часословы и рисунки, требовавшие бесконечного таланта и терпения от художников, которые всю жизнь посвящали созданию одного из них, дабы угодить суверену». Но красота этой библиотеки ничего не значила в сравнении с ее бесконечной ценностью: кроме всего прочего, она хранила секреты, часто государственной важности, поскольку в ней находились издания запрещенные или изъятые из обращения.
...от трех парижских библиотек ничего не осталось, кроме детальных описаний, которые быстро — очень быстро — составили Анри Бодрийар, главный инспектор библиотек, Луи Парис, директор «Исторического кабинета» и Патрис Сален, глава департамента в Государственном совете. Масштабы ущерба были ошеломляющими, негодование проверяющих и общественного мнения — безмерным. Судьба тридцати тысяч мужчин, женщин и детей, убитых на улице или расстрелянных по двадцать человек из митральезы на площади Шатле, не вызовет такого всплеска эмоций.

В 1794 г. на повестке дня новое великое начинание: церкви признаны самым подходящим местом для устройства лабораторий по обжигу селитры, и в бывшем аббатстве Сен-Жермен-де-Пре появляется селитряная мастерская Жермен; «большой резервуар помещают прямо посреди нефа, печь — в галерее, угольный склад — в аббатском дворце» (Луи Рео забыл упомянуть груды фуража). Катастрофа была неизбежной, почти запрограммированной. В августе месяце большая часть из 49 387 изданий и 7072 рукописей обращаются в дым. Несколько десятков, вываленных на тротуар в далеко не блестящем состоянии, покупает за пару монет Петр Дубровский, один из секретарей русского посольства, приобретший большой опыт по ходу грабежа книг из Бастилии: инкунабулы и издания на веленевой бумаге, нынешняя цена которых не поддается исчислению (например, «Великие хроники Сен-Дени», принадлежавшие герцогу Бургундскому Филиппу Доброму или «Послания» святого Иеронима, переложенные во французских стихах и проиллюстрированные в 1509 г. для Людовика XII), — вскоре оказываются у российской императрицы Екатерины Великой, рядышком с библиотеками Дидро и Вольтера и многими другими, почти столь же необыкновенными, наподобие библиотеки Ламуаньона из замка Бавиль.

Идея носилась в европейском воздухе: библиотека — это власть, это развращение умов. Популисты всегда внушали, внушают и будут внушать «ограниченным» людям (такое определение сам Энгельс дает крестьянам), что вовсе не иметь книг лучше, чем иметь и особенно иметь много. Антиинтеллектуалы с радостью повторяют лейтмотив любой религии: для спасения мира избраны невежды. И узурпируют эпитет «свободомыслящий», как это в большей или меньшей степени делали беггарды, адамиты, табориты, пастушки и флагелланты. «Никто не должен иметь, брать в руки или читать ни одну книгу, кроме Ветхого или Нового Завета: для спасения души только они и нужны» — так изъясняется неграмотный Ян Метхойс, булочник из Гарлема, провозгласивший себя посланцем Бога, ставший пророком и главным вождем анабаптистов, окопавшихся в городе Мюнстере, где они приняли второе крещение, что в других местах каралось смертью. Через два года город захватят посредством измены, и все они будут убиты. Но в 1534 г., в самом начале мятежа, как в свое время в Монсегюре, безумная и дерзкая решимость ослепляет их, эйфория достигает высшей степени, и дикие поступки множатся: «Разгромив собор, они испытали особое наслаждение в том, чтобы топтать, рвать и сжигать книги и рукописи из старой библиотеки». На следующий день уничтожаются городские архивы и счета: вчерашнего дня не существует, рай уже близок.

В 1523 г. папа Климент VII, который был племянником Лоренцо Великолепного, приказал вернуть коллекцию Медичи во Флоренцию и поручил Микеланджело построить для нее здание, но тот лишь сделал рисунок. «Лаурентина», открывшаяся для публики в 1571 г., содержала приобретения Козимо и его внука: невзирая на все перипетии, осталось 10 500 изданий, в том числе 700 предшествующих тысячному году, в частности один Вергилий IV или V в., старейшая копия Библии, оригинал «Пандектов» Юстиниана (533 г.), «Кодекс Амиатинус», самая древняя копия Вульгаты… И другие сходные названия, заставляющие грезить о неизвестных сокровищах, которые погибли в ноябре 1494 г.

Козимо Медичи был не только библиофилом или читателем: сознавая философские последствия крушения старого — и христианского — мира в Константинополе, он с помощью Марсилио Фичино воссоздал Академию Платона и ввел в университете Флоренции преподавание классического греческого языка, забытого на протяжении семи столетий. Флоренция тогда узнала или услышала много толков о «Bibliotheca privata Cosmi» («Частная библиотека Козимо»), находившейся во дворце, и о «Bibliotheca publica gentis Mediceae» («Публичная библиотека рода Медичи») — именно ее обычно называли «Марчиана» или «Публичная». Поджо завещал ей большую часть своих находок. Точно так же поступил Пико делла Мирандола с многими принадлежавшими ему книгами, но волею злосчастной судьбы они оказались в Венеции, где в XVII в. были уничтожены пожаром.
Внук Козимо Лоренцо Великолепный выказал себя достойным такого наследства: этот тонкий литератор и поэт (писавший на тосканском, а не на латинском, что было новшеством) продолжал пополнять собрания деда. Он мог бы увлечься грандиозной новинкой, которую впоследствии назовут инкунабулой, однако этого не произошло. «Те, кто обладает редкими и дорогими манускриптами прошлых веков с их изумительной каллиграфией, смотрят с презрением на их грубые и уродливые воспроизведения, полученные механическим путем»; никто, кроме владельцев, не посмеет оспорить утверждение, что Библия Гуттенберга — одна из самых посредственных книг. Впрочем, Флоренция обзавелась собственной печатней только в 1477 г., гораздо позже Майнца и даже Неаполя. Итак, Лоренцо каждый год расходует десятки тысяч дукатов на приобретение книг; он дважды посылает «знаменитого Жана Ласкариса на Восток с единственной целью — отыскать старинные рукописи. Из второго путешествия Ласкарис привез двести греческих текстов, и восемьдесят из них были доселе никому не известны». Перед кончиной Великолепный только и сказал своим друзьям Пико и Полициано: «Я бы хотел, чтобы смерть оставила мне больше времени и позволила пополнить ваши библиотеки». Говорящему это сорок три года.

...чернь, подстрекаемая тогдашним патриархом Кириллом, направляла свой необузданный пыл против кого ей заблагорассудится. По повелению этого Кирилла также забросали камнями философа и алгебраиста Гипатию, единственную женщину в истории греческой математики, в тот день, когда она приехала прочесть лекцию в Мусее. Она, как говорят, при своей мудрости обладала также ослепительной красотой, была необыкновенно популярна и не принадлежала к христианам. Вследствие этого толпа сорвала с нее одежду и притащила в церковь к Петру Чтецу; потом ее живьем разрезали раковинами устриц и бросили в огонь вместе со всеми ее сочинениями. Гипатия была дочерью Феона, погибшего в 380 г. математика и философа, который был последним из ученых мужей — членов Мусейона.
А Кирилла канонизировали.

По приказу Феодосия были разрушены все языческие памятники, а его ревнитель епископ Александрийский Феофил, у которого «руки запачканы кровью настолько же, насколько и золотом», атаковал храм Сераписа во главе толпы фанатиков. Интеллектуальная активность в стенах «александрийского акрополя» казалась наиболее недоверчивым беспорядками: «Много всего нашло сейчас себе прибежище в этом древнем птолемическом святилище — философия, магия, ученость, распутство». Банда не оставила ни камня на камне, ни нетронутой статуи. От библиотеки же осталось еще меньше.

Великая Александрийская библиотека, бесспорно, является символом всех других библиотек — um al-maktabat, матерью всех библиотек, как сказали бы по-арабски, — она воплощает в себе интеллектуальное промежуточное звено между легендарной Античностью и нашим мрачным миром. Сохранившись, эти тексты могли бы послужить философской плотиной на пути шквала монотеизма и, по мнению некоторых, позволили бы прямо перескочить в расцвет Средневековья: «Если бы эта библиотека выжила, эпоха тьмы, несмотря на преобладание христианства, была бы значительно более светлой».