В тридцать восемь еще можно завести ребенка. Тогда их станет пятеро, и уже будет не так ужасно, если кто-нибудь из них умрет. Вообще-то, будет; конечно, будет, но, во всяком случае, тогда кто-то — он, или его мама, или Уилл, или его малыш — не останется совершенно один.

Мама у него симпатичная; Уилл, кажется, человек обеспеченный, так что они могут переехать и жить с Уиллом и его ребенком, и тогда их будет четверо, а это в два раза лучше, чем двое.

Мы бедные. А ты нет. Поэтому ты платишь.

Разве тебе никогда не хотелось поработать?
— Конечно. Иногда. Просто… я не знаю. Как-то до этого руки не доходили.

Так, значит, женщины тоже иногда оставляют семьи?
— Жена Джереми погибла в автокатастрофе.

Когда Сьюзи закончила летопись обманов и предательств, ему тоже захотелось отрезать себе пенис кухонным ножом.

Он бы тоже с радостью пожертвовал шоколадными подушечками, если бы от этого она перестала все время плакать.

Он уж и забыл, что в субботу утром мама разрешила ему купить пачку ассорти. Он переживал обычные муки сомнения: было ясно, что сначала надо съесть скучные вещи, то есть обычные хлопья и те, что с фруктами, потому что если не съешь их сразу, то не съешь никогда, и они останутся стоять на полке, пока не испортятся;

Мне, видимо, хотелось ни к чему не обязывающего романчика с… не с таким…
Он почувствовал в этом иронию судьбы. Если бы она только знала, что как раз с таким, как он, и следовало бы завести ни к чему не обязывающий романчик.

Он покраснел, и, видимо, это ее успокоило. Его смущение было своего рода гарантией вменяемости.

Как нам, к примеру, отличить человека ненормального от нормального? Ведь мы все в известной степени немного с приветом, и если кто-то вдруг решит, что мы с приветом, то как нам… как нам доказать свою нормальность?
...
Ну, а если, положим, оставить Маркуса в покое…
Опять смех. Он понимал, чего она добивается и зачем ей это нужно, и ненавидел ее за это.

Странным его делали подчас не конкретные поступки, а сама натура.

Дома, слушая Джони Митчелл и читая книги, он чувствовал себя вполне нормально, но в школе это ему совсем не помогало.

Маркус знал, что он не такой, как все, и что в этом частично виновата его мама, которая тоже была не как все.

Они рыщут по коридорам, как акулы, но высматривают не добычу, а дурацкие штаны, дурацкие стрижки, дурацкие кеды — словом, все то, что приводит их в дикое возбуждение. А так как он вечно носил то дурацкие кеды, то дурацкие штаны (ну а стрижка-то у него была дурацкой по жизни), то ему не приходилось прикладывать особых усилий, чтобы довести их до исступления.

Но если для того, чтобы стать таким, как Макколей Калкин, нужно иметь талант актера, то об этом лучше забыть: актер из Маркуса был ужасный, потому что он ненавидел, чтобы на него смотрели.

Просто он не создан для школы. Во всяком случае для средней школы. Вот в чем дело. А как это объяснишь? Быть не созданным для чего-то — это нормально (он знал, что не создан для вечеринок, потому что слишком застенчив, что мешковатые штаны — это не для него, потому что у него слишком короткие ноги), но несовместимость со школой представляла собой большую проблему.

Она не собиралась переводить его в другую школу, а даже если бы и сделала это, то ничего бы не изменилось. Он по-прежнему оставался бы тем, кто он есть, а в этом-то, как ему казалось, и заключалась главная его проблема.