Мухи. Мертвые без погребения. Почтительная потаскушка. Дьявол и Господь Бог. Затворники Альтоны

Помнится, Жан-Поль Сартр когда-то написал (или сказал?), что был бы рад, если последующие поколения будут помнить из всех его произведений «Тошноту», «Выхода нет» и «Дьявола и Господа Бога», на большее он и не рассчитывает. Говорят, что именно последнюю пьесу Сартр называл своей любимой и считал самой удавшейся, а вот современники восприняли её достаточно критично: основным (или самым популярным) стало замечание, что автор так ожесточенно настроен по отношению к религии, что сложно представить, будто он, как сам утверждает, в бога не верит.

Хорошо известно, что «Сартр был философом прежде, чем стал романистом», и его художественные произведения, в сущности, воплощение философских взглядов. «Дьявол и господь Бог» не исключение. Эта пьеса – размышление о человеческой природе, противостоянии Добра и Зла и личной ответственности. Гёц – главный герой пьесы (и, наверное, один из самых загадочных образов в мировой драматургии: «я как бы из двух половинок, которые никогда не склеишь, одна другой противна») - профессиональный солдат, он возглавляет осаду взбунтовавшегося против архиепископа города и готов убить двадцать тысяч жителей только потому, что зло – единственное ради чего он живёт. Но накануне штурма к нему в лагерь приходит священник Генрих, стоящий перед выбором или впустить в город Гёца и спасти жизни 200 священников, которых собираются убить бунтующие жители, или предать своих братьев, но сохранить 20 000 жизней бедняков. Верующий Генрих, столкнувшись с таким выбором, приходит к выводу, что «добро стало невозможно на земле. Любовь невозможна. Невозможна справедливость». Гёц же не верит ни в бога, ни в дьявола; он - шут и потому решает в насмешку, поскольку его соблазняет эта новая роль, целый год и один день творить только Добро. Но автор не приемлет религиозного оправдания жизни, Гёц принимает пари («ты учишь меня, что Добро невозможно, а я готов поспорить, что стану делать Добро… Я был преступником, теперь я изменюсь»), но, даже соблюдая заповеди, он не сможет обрести смысл человеческого существования, не сможет считать свою жизнь оправданной и в финале окажется один на один с новым выбором и со своей ответственностью.

Сила драматургии Сартра, как справедливо отметил Андре Моруа, «в том, что его пьесы — это не пьесы «на тему», а трагедии», и возможно, будет справедливым сказать, что они выражают личную трагедию писателя. Возможно, одно из ключевых противоречий Сартра заключается в «противостоянии» его атеистических (интеллектуально осознанных и обдуманных) воззрений и буржуазного (то есть, христианского) воспитания. В «Словах» Сартр так опишет момент «утраты веры»: «в 1917 году в Ла Рошели я как-то утром ждал товарищей, мы должны были вместе идти в лицей; они опаздывали; не зная, как развлечься, я решил думать о всемогущем. В то же мгновение он кубарем скатился по лазури и исчез без всяких объяснений. Он не существует, сказал я себе с вежливым удивлением и счёл дело поконченным». Но всё не так просто, ведь проблема не в том верить или не верить в Бога, трудно, когда этот вопрос не оставляет равнодушным.

Если я на своем читательском пути сталкивался с Сартром, то всегда старался обходить его стороной. Книг его не читал, но был наслышан, что если хочется чего-то мутно-депрессивного, то Сартр то что нужно. И как-то не хотелось. Однако, благодаря литературному турниру в “ЧКВ”, решил, что с меня не убудет. И не ошибся!

Мух, крови, воя, отчаяния в пьесе предостаточно, но я не встречал еще более мощной вещи где бы говорилось о свободе человека. Недаром, пьесу поставленную впервые в 1943 году в оккупированной Франции, фашистские власти запретили. Как бы не была она иносказательно, нетрудно догадаться о призыве, который пьеса содержала.
Полотном для пьесы послужил древнегреческий миф об Оресте и Электре. Как мы помним, царь Агамемнон возвратившись в родной Аргос с троянской войны, обнаруживает свою жену Клитемнестру в объятиях Эгисфа. Любовнички, недолго думая, укокошили героя войны. Ореса, еще младенца выкинули в лес, но добрые люди его подобрали. Электра остается с матерью. Она растет, ненавидит мать и Эгисфа, ждет брата, который бы восстановил справедливость. И вот Орест, под чужим именем возвращается в город.
Аргос весь покрыт мухами и плачущими людьми. Все “раскаиваются” о том, как они могли допустить такой грех убийства. Каждый год проходит ритуал возвращения мертвых, все плачут и раскаиваются, рвут на себе одежды и боятся…

Страхом питаются цари и боги. Царь искусно поддерживает иллюзию, что все они виновны, что все они достойны осуждения, у людей не может быть никаких других чувств. Люди города похожи на теней. Страх- основа полужизни.
Только Орест знает страшный секрет:

Приносит ли свобода счастье? Далеко не всегда, скорее нет. Но она дает возможность выбирать, возможность ошибаться, возможность принимать осознанно принимать решение.

Какой изящный плевок в сторону Америки! Пьеса "Почтительная потаскушка" написана в 1946 году, когда до первого борца против расизма, Мартина Лютера Кинга, еще 17 лет, а до более-не менее терпимого примирения со стороны белых людей еще порядком 25-30 лет.

Это не новость, но своей пьесой Сартр показал, что у приезжей потаскухи чести больше, чем у американского сенатора. Единственно, она чересчур наивна, как ребенок, и сенатор Кларк без труда обманывает Лиззи. Сенатор, как и его сын, Фред, лица американского общества, олицетворяющие его нравы и убеждения. И тут не все просто, сенатор и его сын, два разных поколения Америки: старшее, знает как надо уметь других заставить сделать, то что тебе надо, чтобы потом тебе еще были за это благодарны. Оно умеет лгать, как оно утверждает, из лучших побуждений, объясняя свою ложь необходимостью, которая на самом деле является ни чем иным как выгодой. Младшее поколение еще не научилось тем хитростям жизни, но когда-нибудь непременно научиться, у него в ходу свои методы, практические - ты мне, я тебе. И еще оно уверенно, что все можно купить и у любого человека есть своя цена. Когда у него не получается задуманное, оно бесится и исходит злобой. Забавный момент, как поражает Лиззи Фреда, когда говорит, что ей было в самом деле хорошо с ним. Этот момент искренности, кажется будто что-то пошатнул в убеждениях американца... да, он поступает в итоге против своей природы, и в тоже время, не изменяя своим прежним взглядам. Его тянет к Лиззи, так как он открылся ей в одну ночь, был принят, понят и более того, симпатичен и этого нам кажется достаточным, чтобы он со своей стороны пусть не влюбился, но хорошо отнесся к девушке. Но нет, он просто вынимает ее, как любимую птичку из картонной коробке, чтобы поселить в своей золотой клетке - она больше не будет потаскухой за 10 долларов, она будет изнеженной личной любовницей, но надолго ли? Эта новая вакансия вряд ли сулит Лиззи счастье, максимум, накопит за молодость денег, пока сынок сенатора ею не наиграется. Такими как Лиззи пользуются и выбрасывают, так было и будет, Лиззи это понимает, и те не менее, соглашается на такую участь. Ведь уже свершившуюся ситуацию не изменить, сенатор добился своего, Лиззи обманом, но дала показания против негра, негр погиб, пусть и не тот, которого ловили. Это показывает, что людям просто нужен был повод, чтобы оправдать себя потом, что они это сделали, защищая честь девушки, пусть она и проститутка. Но это еще и показывает, что под жаждой этого повода, он им совсем не нужен, чтобы убить черного человека, раз его место легко занимает другой, такой же невиновный.

Однажды поэта Батюшкова (у которого к тому времени уже тихо наступало безумие) окликнули на вечерней улице и спросили, который час.
Он посмотрел на звёзды, грустно улыбнулся и ответил: вечность.
Добрый вечер, добрую вечность, дорогой Жан Поль!
Знаю, вы не верите в «Тот» свет, и потому моё письмо вас несколько удивит, точнее, удивит тот факт, что оно до вас дошло.
Хотя, в конце жизни, уже ослепши, вы словно прозрели душой и уверовали в бога, правда, своего, экзистенциального.
Только что дочитал вашу изумительную пьесу — Мухи.
И вот, захотелось вам написать: за моим окном сейчас так славно возле фонаря мерцает снег. Кажется, что мошкара кружится. Или, призраки мошкары.

Вы не сердитесь, Жан Поль, милый… вы наверно сейчас в раю, сидели в цветах возле речки, с Альбером Камю, с которым познакомились как раз на репетиции этой пьесы в театре.
Рядом с вами быть может сидит Достоевский..
Для вас, наверное, пребывание в раю, у вечерней реки, это некая экзистенциальная Сибирь.
И вот, ангел вам принёс письмо.
Камю тихо промолвил: Au milieu de l'hiver, j'ai découvert en moi un invincible été, и откинулся спиной, душой, в высокие цветы, заложив крылья за голову, словно руки.
Достоевский вам улыбнулся и сказал: я же вам говорил, что вам обязательно напишут.
Это… Лаонов? Знаю, знаю. Он и мне писал. Он тут многим пишет.
У Цветаевой с ним даже была страстная переписка..
Вы не стыдитесь. Ну да, вы умерли, и живёте в раю: так гаснет звезда, а свет от неё ещё виден миллионы лет.
Может, та Вифлеемская звезда, что привела к Христу, умерла уже давно.
Быть может эта звезда была населена таинственной жизнью..
Хороший сюжетец для пьесы, а?
Бога ещё не видели? Я тоже…
Чуточку переживаю. У ангелов уже неудобно спрашивать.
У одного вчера спросил… он расплакался.
Чувствую себя в гостях. А хозяин запаздывает. Неудобно..
Тут давеча тайком пронесли в рай вашу пьесу - Затворники Альтоны. Сильно.
Вас как и Перси Шелли, интересует инцестуальная связь между братом и сестрой?
Вот и в Мухах тоже…
Хотя там меня заинтересовало другое.

- Вы о Преступлении и наказании? О… Свидригайлове?

- О нём, о нём, милом.
Знаете,у меня были похожие мысли о нашем мире. Вы словно договорили мой кошмарный сон.
Во сне Свидригайлова, на Том свете — нет ада и рая. Нет бога, а есть покосившаяся тёмная банька с пауками. Всё.

- Вы тонко подметили, Фёдор Михайлович.
Знаете, возможно нет ни Того, ни этого света.
Для того, кто раб, для того ничего нет, ни бога, ни человека, ни истины, ни мира.
Рабом ведь можно быть чего угодно: страхов, разума, отчаяния, мести, равнодушия, сытого сердца..
Всё решает свобода. Беда лишь в том.. что она лежит по ту сторону отчаяния.
В настоящей свободе — отсветы иного мира и смерти.
Потому она так пугает людей: сделаю пару смелых шагов в кромешной пустоте, и пугаются сами себя, своих шагов и замирают, падая ниц перед каким-либо божком и суррогатом свободы.
Подлинная свобода, это как выход в открытый космос: тотальное одиночество, жертвенность, изгнанность из мира.
Об этом я и хотел сказать в пьесе.
Это ведь трагедия нашего мира, не так ли?
Бога в мире нет, но мир по природе своей — христианский, и всё в нём вопиёт и молит о боге, от былинки замученной, до звезды.

- Жан Поль… вы свободны в раю? Как вам ангелы?

- Они безумны и прекрасны. Стараюсь смотреть на них как на огромных мотыльков, или.. мух.
По вечерам, когда ангелы зябнут и идёт медленный снег возле фонарей, они закутываются в крылья и.. тогда я не могу сдержать улыбку: они похожи на трогательных сумасшедших, чьи тела туго стянуты смирительной рубашкой.
Знаете, если смотреть на рай как на психиатрическую клинику, то довольно сносно живётся. Всё как на земле…
Этот себя считает ангелом, тот — чёртом, другой — Достоевским (простите, Фёдор Михайлович..).
Я на днях тут встретил Сартра. То есть, себя же. Это было забавно.
Он целовался с Симоной у меня на глазах и улыбался мне довольно вызывающе.
Я иногда сомневаюсь, что я в раю..

- Я тоже чуточку сомневаюсь. Только не говорите об этом никому. Нам не нужна паника в раю.
Пусть это будет нашей тайной, Жан Поль.
Меня поразило начало вашей пьесы. Я словно снова подсмотрел свой кошмар во сне чужого творчества.
Словно есть сны-призраки, неприкаянные, одинокие, скитающиеся из века в век и снящиеся разным людям.

- Как герой пьесы — Орест.
Одинокий и неприкаянный странник. Эдакий робкий сон о Христе в древней Элладе.
Фёдор Михайлович.. у вас слёзы заблестели на глазах. Всё хорошо?
А река здесь чудесная. Ласточки летают... Мошкары, правда, по вечерам много.
Белый парус вон там, так красиво реет в реке...

- Это ангел тонет. Крыло из последних сил взметнулось вверх. Тонет в небе реки..
Боже, безумие какое-то.
Знаете, что меня поразило в начале пьесы? Словно апокалиптический сон Свидригайлова, стал явью, обняв целый мир..
Жан Поль, милый… это же ужасно!
Вы только представьте, что эти мухи на пустых и солнечных улочках древнегреческого города, с ослепшими домами, с с заколоченными ставнями, и людьми, подобно теням, скитающихся в своих траурных одеждах… это те же пауки из баньки на том свете.
Вы что-то сказали?
А, это вы, Альбер. А я уже было слегка испугался, думал, брежу. Забавно: боюсь припадка и в раю..
Оборачиваюсь — цветы говорят о боге, чуме… крысах.
А это вы лежите в высоких синих цветах.

- Чуточку задремал, проснулся, а у вас такой интересный диалог с Жаном..
Да, в некоторой мере, мой роман — Чума, перекликается с его пьесой. Мой роман, как сокровенный диалог с пьесой.
Он ведь писал пьесу в момент оккупации Франции, фашистами. Коричневая чума…
Немцы даже не заметили, что это о них в том числе, хотя пьеса сложнее.
Царя Агамемнона, на брачном ложе с Клитемнестрой, убил Эгисф, её любовник. И сам стал царствовать.
Осталась дочка Электра, эта экзистенциальная Золушка Эллады, отмывающая грязные простыни в сперме, после жарких ночей матери и убийцы её отца.
Мать мучилась грехом, словно леди Макбет, которая мыла руки от крови, как в бреду, даже когда они были уже чистыми, и заставляла дочку отстировать своё бельё, словно можно свои грехи отмыть чужими руками..
Хотя Христианство говорит и об этом.
Есть ещё младший братик Электры, которого охранники Эгисфа, любовника матери, унесли в лес к зверям, младенцем, но он выжил: подобрали добрые люди.
Спустя 15 лет он возвращается в свой родной город, где царствует Эгисф, убийца, мать делит с ним ложе а сестра пребывает в рабстве и ей снится месть, снится братик…
Ну какие тут немцы?

- Да дело не в немцах. Тут о метафизической чуме, нравственной..

- Простите, а вы кто, молодой человек?

- Фёдор Михайлович, здравствуйте, я Лаонов, Саша.
Просто вы так интересно дискутировали, что я захотел посидеть возле вечерней реки, рядом с вами.

Сартр: И как вы тут оказались? Неужели..

Лаонов: Да, я убил себя. У меня было несколько суицидальных попыток раньше.
Но тут, не удержался. К вам спешил, послушать. Уютно тут у вас..
Вот только.. любимая моя будет сердиться. Плакать.

Сартр: Ваше письмо чуточку вас обогнало.
Это даже забавно.
Выходит… моя пьеса, фактически, стала причиной вашего самоубийства?
Грустно…

Лаонов: а по мне, так мило. Было бы здорово.. если бы многие политики, прочитав что-то невыносимо прекрасное, вдруг осознали бы что-то, устыдились свой обнажённой и изувеченной души, до слёз, и, не в силах выдержать своей бесчеловечности и стыда, покончили бы с собой.
Только представьте: сотни, тысячи выстрелов в разных уголках мира: подснежники вспышек в тёмных окнах, в машинах, на тёмной улице или в одинокой постели… а лучше на заседании ООН.
Там должно много подснежников зацвести..
Жан Поль, знаете, что меня особенно поразило в пьесе, с оглядкой на современные идеалы демократии, по которой так многие томятся сейчас?
Народ Аргоса был счастлив и сыт. До того сыт счастьем, довольством, утробой, что сердце заросло салом, как сказал бы Андрей Платонов и жизнь стало пустой, сердце и жизнь как бы заросли пустым светом солнца.
И народ Аргоса стал томиться… собой, жизнью.
Ничего уже больше не радовало, ни улыбки детей, ни поцелуи любимых, ни добрый свет искусства.
Боги замолчали на небесах и человечность погасла в сердце: ах, кто же знал, что её нужно беречь, как робкий огонёк свечи в ветер?
И тогда, в этих сумерках человечности, впервые послышались мухи, словно белый шум космоса, помехи-мурашки какого-то далёкого и таинственного сигнала.
Арговитяне стали томиться, чтобы в жизни произошло хоть что-то: конец света или война, убийство.. разврат, не важно.
Только так они могли почувствовать себя хоть как-то.
Раскаяние и боль, пароксизм страха и предельный разврат, порой спиритуалистически вызывают к жизни тех, кто духовно мёртв, и они бессознательно ищут гибели не только себе, но и миру.
Больше 2000 лет прошло, а ничего не меняется.
Жители Аргоса сладострастно молчали и жаждали, чтобы в покоях царицы случилась катастрофа, чтобы убили царя.
Мне это молчание до боли напомнило мерзость и трусость сегодняшнего молчания многих стран, сытых и довольных собой, которые домолчались до ада, не замечая трагедии совсем рядом с ними.
В ту ночь царь Агамемнон, кричал, умирая… а люди, в ту же ночь, стонали в своих постелях, занимаясь жарким сексом

Камю: Это естественно. При упадке империй, расцветал разврат.
Когда человека вешают, он может испытать оргазм и теряет семя своё, ещё прежде души: тело, чувствуя свою гибель, словно тень, судорожно отбрасывает последнюю надежду на жизнь и её продолжение..

Лаонов: О да, те стоны и стоны людей в постелях своих, слились в один крик.
Это были предвестники стонов.. в аду.

Сартр: Лаонов… в пьесе нет этих стонов. Но мне понравилась ваша мысль. Даже увидел как это чудно смотрелось бы в театре: хорошо бы… если бы ничего не подозревающий зритель, вдруг услышал рядом с собой этот сладострастный и мрачный стон, почти на ушко…. словно это и его грехи стонут.
Нужно своих людей рассадить тогда в зале…
Некоторые стали бы заниматься сексом прямо в креслах, во время представления.

Лаонов: а ещё хорошо запустить в сумерки театра… нет, не мух, это было бы жестоко, хоть и эффектно, а вентиляторами сверху по залу развеять мелкие листочки, почти пепел..

Сартр: Чтобы зрители сошли с ума от страха? или вышли бы седыми из театра… А интересно было бы. Если бы конец света был, я бы хотел, чтобы последняя пьеса игралась, моя. Именно так как вы сказали.
Люди бы стали выбегать в ужасе из театра.. а на улице конец света и пепел по миру тихо летит, словно снег.
Я вообще попытался описать в пьесе экзистенциальность свободы, раскаяния: молчание, может быть не меньшим преступлением, чем убийство. Более того, оно может быть убийством раньше, чем совершено убийство, и в этом смысле тут, в мире нравственного, действуют законы теории относительности Эйнштейна: т.е. трагедия и смерти могут уже полыхать до того, как они сбылись. Почти как тени на заре...
Но об этом почему то не принято думать, ужасаясь началам войн или убийствам. Так легче… для совести.
Народ Аргоса, кающийся в своём грехе, сладострастно раздирая свои раны, как бы стал частью души Эгисфа, убившего царя.
Меня интересовало, как могут рухнуть экзистенциальные стены существования, разделяющие людей, жизнь и смерть: это больше, чем разрушенная 4-я стена в кинематографе.
Люди словно бы утратили в грехе, очертания тел, души. Себя утратили, и не знали, где кончается душа, а где начинается тело.

Лаонов: Если бы я ставил эту пьесу в театре.. то люди на улицах Аргоса, спасаясь от себя, лукаво сходили бы с ума, замирали бы чудесной цветущей вишней на улице или танцующим на крыше дождём.

Сартр: А чем не сумасшедшие те, кто живёт, будучи мёртвым? Или думая, что мёртв?
Люди Аргоса, словно призраки, проходили сквозь истины и красоту мира, улыбки детей и страдания близких.
Люди стали.. покорными чувствами убийцы, Эгисфа, не чувствующего раскаяния: они рабски страдали за него, принося себя в жертву.
Разве это… не фотографический негатив… бога?

Лаонов: Именно, что негатив. Суррогат бога, как луга при затмении, становится суррогатом солнца.
Мне кажется.. именно в этой пьесе, истоки и тайна вашего великого образа: В душе человека, дыра, размером с бога.
В пьесе, в каждую годовщину убийства царя, мерзавец Эгисф устраивал апокалиптическое празднество: на мрачной скале, отворяли круглый камень в пещеру и мертвецы из Аида выходили к людям, для их мук: мёртвые, замученные звери выходили к людям, ласкаясь к ногам своих убийц или к тем, кто их ел…

Сартр: Боже… Лаонов, да не было у меня этого в пьесе! Перестаньте выдумывать!

Лаонов: Выходили мёртвые мужья и тихо ложились в постель к своим жёнам, которые им изменяли.
Выходил и  убитый царь Агамемнон.
Эта пещера — дыра, там космос полыхает и звёзды. Это дыра.. Пандоры.

Сартр: звучит двусмысленно..

Лаонов: Эта пещера, уверен, дословно совпадает с той пещерой, где был захоронен Христос.
Только представьте: все ждут воскрешения. Но оно не происходит.
На 5-ю ночь, три апостола отворяют камень и.. вскрикивают.
На каменной плите лежит мёртвый Христос, как на картине… как его, забыл..

Достоевский: Ганс Гольбейн.

Лаонов: Точно. А возле тела Христа, на коленях, в слезах, склонился призрак Иуды.
Призраки замученных в дальнейшем христиан, призраки детей, умерших во время грядущих войн…
Призрак Достоевского простёрся у гроба Христа и у него случился эпилептический припадок.

Достоевский: Вы перебарщиваете, Лаонов.
Вы.. так забавно хлопаете себя по щекам, шее. Если не знать, что вы шлёпаете вечернюю мошкару, можно было бы подумать, что вы в раю мучаетесь угрызениями совести.
Вас же мучают угрызения совести?
Вы же знаете, какую боль причинили на земле той удивительной женщине, с чуточку разными глазами, цвета крыл ласточки?
Может… вы из-за этого и покончили с собой?

Лаонов: А вот тут перебарщиваете уже вы, Фёдор Михайлович. Это не ваше дело.

Камю: А я бы послушал. Что-то мне скучно.
Лаонов… а вы бы смогли, в раю покончить с собой? Из-за любви?

Сартр: Снова цветы говорят…
Альбер, ты вроде пробовал убежать из рая с любовницей своей, Марией..
Не вышло?

Камю: Вышло.. но я вернулся. Любимая не могла покинуть рай, она была ангелом. А что мне мир без неё?
Да и кое-что я понял тут, чего не понимал на земле..
Лаонов, как там сейчас, на земле?

Лаонов: Психушка

Камю: Значит, всё как и прежде. Стабильность.

Лаонов: Жан Поль, вы описали изумительную апокалиптику пустоты в душах людей, разрушившей город.
Это так странно.. в душах, мир уже давно разрушен, и бог мёртв, а многие и не замечают этого и думают что мир нормален и прекрасен, цел.
Это мне напомнило о том.. что сейчас происходит в мире.
Фёдор Михайлович, вам это будет интересно, это о России, и так называемом цивилизованном западе.
Я даже не про сердца, заросшие салом, а про «царьков» и «элиты», которые похожи на апокалиптическую секту мертвецов (нравственных некрофилов) из пьесы: они веками, десятилетиями растравливали в себе экзистенциальную ненависть к России, они не отпускали обиды и боль прошлого а сладострастно ковыряли его до крови, поклоняясь мёртвому в себе и словно спиритуалистически вызывая что-то мрачное из прошлого, не желая жить настоящим, любовью.
И кончилось это катастрофой войны и горя, и что самое ужасное, они не понимают что натворили и не поймут.
Они домолчались до ада, не слыша убийств, криков детей и женщин, как и люди Аргоса из пьесы.
Фёдор Михайлович, вы бы удивились, во что выродился Великий Инквизитор в наше время и как трусливо и пошло ему преклонились многие, предав себя, историю свою, бога, честь.
Хотя.. в пьесе Сартра, уже есть мрачные отблески этого: Великий инквизитор.. сам ищет, смерти: ибо мир для них — пустыня без бога и человечности, чести и правды. И за собой в ад они тащат и мир.

Сартр: Лаонов… мне кажется, я знаю почему вы покончили с собой.
Помните что я писал? О тайне богов? Что люди свободны, но не знают об этом?

Достоевский: Моя же мысль о счастье. Полнолуние моей мысли..

Лаонов: Люди словно живут в тюрьме с открытыми дверями.
Уже охранников нет давно, уже весна прихлынула зелёной волной к открытым дверям, а люди не выходят, живут страхами, прошлым, ненавистью.. и настоящее просто не может сбыться вполне. Настоящее становится инвалидом, ковыляющим по пустынным улочкам времени.
Если подумать, то это самый страшный и опасный вид сумасшествия, которого почему то никто не замечает: люди живут тем, чего нет, слышат голоса ненависти, страха…

Достоевский: я бы сказал.. что не столько настоящее не может сбыться, а — бог.
Мы толком ещё не видели настоящего, потому и не можем говорить каким может быть бог, мир и человек.

Камю: А что есть бог, как не призрак умершего мира?
Уверены ли мы, что мир не умер?
Слишком он прозрачен и нелеп в своём безумии, для живого.
Может.. мы давно его убили, и бог, это боль нашей совести о содеянном? Мировая скорбь?

Сартр: Альбер, прекрати. Ты снова возле мистики ходишь, и бога.

Камю: Вместе ходим…

Сартр: Нет никакого бога.

Камю: Это ты мне в раю говоришь? Жан, ты такой милый сейчас.. с лазурными крыльями за спиной.
Словно любопытные дети, они выглядывают из-за твоих плечей и шепчутся о чём-то на ветру, тихо смеются…

Лаонов: А знаете, Камю быть может прав.
Возможно, главная тайна пьесы Сартра в том… что Орест, явившийся в город спустя 15 лет, и кровожадный Юпитер, стравливающий людей, это не более чем миражи.
Они давно мертвы, на самом деле…
Все мертвы.. кроме сестрёнки Ореста — Электры: он словно дух на спиритизме, был вызван её тоской по нему и по справедливости.
Кстати, после того, как Орест отомстил, убив, подобно Раскольникову, не только того, кого должен был убить.. Электра и Орест любовно сблизились. Мгновенно.
Словно мир дрогнул. Осенью зашумели сады планет и не за что было уже зацепиться в мире, только за любовь.
Да, там есть тонкий момент.. что и в начале пьесы, народ Аргоса, после убийства Эгисфом, царя, предались грубому сексу, но здесь.. я уже не знаю, возможно и здесь любовь, словно призрак (!!!) была вызвана этим убийством и пустотой, просиявшей в душах и судьбе Электры и Ореста.
Не хочется верить в это. Возможно.. это была любовь. Всё в мире ложь и морок, бред истин (как сказал бы Макс Волошин), всё кроме любви.
Быть может и человека в мире ещё толком нет, но есть любовь, бесприютная и вечная любовь, и Орест с Электрой, стали как бы вдруг обнажёнными после содеянного, словно Адам и Ева: обнажены до бессмертия и мук раскаяния, и нечем уже им было прикрыться.

Достоевский: Только недавно прочитал пьесу. Столько всего прочитал за последнее время.. Набоков мне нравится. Особенно его роман Приглашение на казнь. Чем-то похоже на пьесу Сартра.
Орест и правда похож в своей нераскаянности, на Раскольникова. Хотя.. он в себе такой ад боли скрывает. Нечеловеческой.
Сестрёнку жалко. Он ей… по своему, даровал свободу: сумасшествие.
Она хотела не отмщения, а правды, как и все мы.
Хотела живого отца вернуть, брата увидеть после стольких лет разлуки, мать.. простить.
Быть может пьеса в том числе и об этом: что даже справедливость, идя дорогой мести, распинается и вырождается.
Это путь смерти человека, мира и бога, их общего сораспятия.
Меня почти не удивило, что Орест в конце.. захотел взять грехи людей и убийцы отца — на себя.
Беда в том, что он долго не выдержит… он не Христос, не богочеловек,а человекобог...

Камю: Древнегреческий Кириллов...

Сартр: Снова цветы говорят..

Лаонов: Фёдор Михайлович, вы правы, как и вы, Альбер. И даже больше: мне кажется, Орест понял, что свобода, как и бог, да и правда, лежат по ту сторону мира.
Он бросил бунт не столько себе, своему призрачному прошлому, несправедливости, но и.. ложному богу, миру, потому что только только безумец может преклониться перед безумной и подлой правдой мира.
Сейчас модно демократически преклоняться перед безумными и сытыми истинами мира.
В конце пьесы, Орест, словно Христос-крысолов, уводит за собой из города мух-эриний.
Уводит по ту сторону природы, рая, человечности, в сияющее ничто: к звёздам…
Но думается мне, он увёл из города и кое что ещё, а может и из мира: надежду.

Сартр: Лаонов.. ты что-то про Юпитера хотел сказать, и забыл.

Лаонов: Ах, да. Он так дивно, миражно, мелькает то в начале пьесы, то в середине, в конце.. словно тень отца Гамлета: словно звезда в набегающих облаках.
На самом деле.. Юпитер давно уже мёртв. Как и Орест, что умер в лесу ещё в младенчестве.
Юпитера вызвал из небытия, страх толпы, смрад раскаяния.
Но это уже не настоящий Юпитер. а мерзкая карикатура на изувеченных грехом, страхом и трусостью, души людей.
Именно такого бога они заслужили.. это их общая тень.
Город призрак — Аргос, словно летучий Голландец, он появляется в веках, тот тут, то там. Становясь то страной, то..
Возможно, он уже разросся до мира: мир-призрак.
В начале 20-го века, в аду братоубийственной войны, русский философ и Богослов, Павел Флоренский, прочитав теорию относительности Эйнштейна, математически доказал, что за орбитой планеты Нептун, вещество и планеты, достигают световых скоростей, и потому за орбитой Нептуна, находится Рай.
А все эти звёзды, планеты, что дальше.. так, миражи, мимолётные декорации, словно сны и страхи людей Аргоса.

Сартр: А может в любви, вещество достигает световых скоростей? Рай совсем рядом..
Лаонов, перестань бить себя по щекам. Мошкары уже нет.
Ты сильно любишь ту удивительную женщину, с глазами, цвета крыла ласточки? Больше жизни и смерти?
Я могу сделать так, что ты будешь жить.. что вы будете с ней вместе. Ты просто заснул за столом, когда писал мне письмо. Ты не умер..
Но для этого ты должен (дурацкое слово, никогда его не любил) сказать этой женщине, то, что давно уже хотел, но не решался.
Орест это так и не сказал своей Электре..
Ваша любовь, как и свобода, тоже, простёрты по ту сторону Того, и Этого мира.
Как ты уже понял, у меня не спроста крылья за спиной.
Я… не совсем, Сартр.
Ну вот, так лучше. Ты ударил себя по щеке, и рука прозрачно, чеширски, прошла сквозь лицо, коснувшись мысли о любимой..
Твоя мысль тихо светится на ладони, словно светлячок..
Цветы смеются… Милый Альбер. Он разбирается в муках любви.
Саша, не забывай, что всё в мире — ничто, кроме любви.
Передавай от меня привет удивительной женщине, с глазами, цвета крыла ласточки.
Она тоже, ангел. Просто забыла об этом…

Пьеса написана в 1946-м году, в основе лежит тема, которая никогда не перестанет быть актуальной, злободневной и не подлежащей к искоренению: у кого деньги у того и власть.
Действие разворачивается в одном из южных штатов Америки. Молодая девушка лёгкого поведения приезжает из Нью-Йорка на юг, в надежде на знакомство с несколькими пожилыми, естественно, при этом богатыми мужчинами, которые обеспечили бы ей вольготную жизнь. Она едет в поезде, там происходит инцидент между девушкой и сынками богатеньких папаш. Конечно же, необходимо свалить эту грязь на кого-то другого, и тут как раз под руку попадаются двое негров, едущих в том же поезде - удобная мишень. Вроде бы, дело улажено, но возникает одно очень большое НО: девушка не хочет лгать и обвинять невиновного, даже если это негр. И тут пускаются в ход угрозы, подкуп, уговаривания и прочие способы давления, и как мы уже догадались - один из способов действует безотказно.

Власть у тех, у кого деньги. И сила с ними, и всё, что определяет и обеспечивает человеку прочный социальный статус, тёплое завидное место под солнцем и уверенность в том, что всё сойдет с рук. Нда...

Это мое первое знакомство с творчеством Сартра и, надо признать, весьма удачное. Начало пьесы, правда, немного затянутое, но зато основная часть и развязка - потрясающие.

Жуткая, страшная книга, держит в напряжении до последней страницы и оставляет после прочтения столько вопросов...Главный из которых - это, конечно, "а что, если бы..." (все свершилось бы по-другому, но история, к сожалению, не знает сослагательного наклонения...).

Главные герои (чудесным образом воссоединившиеся после долгой разлуки сестра и брат, Электра и Орест), каждый по-своему, подошли к мести: Электра годами лелеяла в себе ненависть, а Орест решил все дело одним ударом...и мучаться от угрызений совести они будут по-разному. Причем мне очень понравился нарисованный Сартром наглядный образ мук совести - мухи, которые жалят, истощают, ослепляют...

И совершенно незабываемый образ бога Юпитера (сразу вспомнилось стихотворение Иосифа Бродского "Стихи под эпиграфом":

.

Вообще, автором поднимаются в этом произведении вечные темы: предательство близких, прощение и раскаяние, право на месть, поиск справедливости, отношения отцов и детей. Очень много всего в этой книге переплетено, о многом она заставляет задуматься...

По силе и накалу страстей эта пьеса напомнила мне трагедии Шекспира: когда не можешь оторваться от книги и с нетерпением (с ужасом?) ждешь развязки. А она обязательно будет...

Очень сильное и тяжелое произведение...

5 баллов из пяти.

Для начала стоит отметить, что не такого я ждала от Сартра, простовато. Осталось ощущение недоделанности, какой-то скомканности. А в остальном, заставила задуматься, что хорошим правильным человеком быть очень сложно в этом мире, если ты а)слаб б)не принадлежишь к властьимущим или как минимум к уважаемым людям. Главная героиня Лиззи до последнего старается поступить правильно - не соврать, не оговорить человека. Но, попадая под пресс и харизму сенатора и его сына, опускает руки. Не могу ее за это винить, она сделала практически максимум, что могла при сложившихся обстоятельствах. И она единственная во всем городе, кто попытался бороться за правду. Можно подумать, это потому, что она приезжая, новенькая в городе, но проститутка из Нью-Йорка - это не наивная девушка, она знает что почем в этой жизни, и ее действия - вполне осознанная позиция. Именно этим она и восхищает, девушка практически со дна общества, несмотря ни на что понимает, что правильно и хорошо, а что нет; и хотя бы пытается постоять за это.

Если бы дом был женщиной, где бы у него была душа?
Где-нибудь в таинственном месте, вдали от сутолоки случайных и даже близких, людей.. на верхнем этаже, за вечно закрытой дверью, к которой в ночи подойдёт, разве что, кошка-лунатик и лапкой, робко, поскребётся.
Иногда, из-за этой двери, слышится не то грустный шёпот, не то плачь и даже — прибой океана.
Как бы выглядел дом, если бы он был… убийцей?
Прелестный домик с зелёной лужайкой на берегу моря, с приветливой синевой окон и пролетающими над крышей, тёмными крестиками птиц.
Они летят так мучительно-медленно, что кажется, мы видим кадр из второй Мировой: вот сейчас, сейчас самолёты качнутся, на пунктирных стебельках сброшенных бомб, как на детском рисунке.
Ангелы перелётные… наказали убийцу.
А как же невинная душа его? Частичка невинной души сохранятся у всех, даже у самых жестоких убийц и прячется она где-то далеко-далеко, подобно перепуганному ребёнку, спрятавшегося в ночи под кроватью, потому что в дом забрались убийцы… нет, просто в дом вошёл безумный мир, и убил маму и папу.
Может, это ещё и образ… бога, которого никто не видит и не верит в него?
Установить контакт с этой перепуганной, как ребёнок, частичкой невинной души в убийце, не менее таинственно, важно, чем установить контакт с жизнью на далёкой звезде.
По сути, между душой женщины, перепуганной, как ребёнок, частичкой в душе убийцы и жизнью на далёкой звезде, есть тайная связь.
Итак, в старом и мрачном доме, куда съехались члены семьи к умирающему отцу, на верхнем этаже есть странная комната, вечно закрытая, до безумия тихая, такая тихая, словно она заросла изморозью тишины межзвёздных пространств.

Представьте себя на месте одного из героев пьесы: сын умирающего отца — Вернер, робкий и несчастный, словно колеблющийся и мыслящий тростник Паскаля, с вечным чувством вины перед отцом, чьё прошлое связано с нацистскими преступлениями. Его прелестная сестра-бунтарка: Ленни.
Жена Вернера, актриса — Иоганна: волевая, очаровательная женщина.
И вот вам говорят: один из вас — убийца. На кого вы подумаете? Себя выведите из подозрения? В жизни так всё связано, что мы порой даже не знаем, что могли стать причиной трагедии или смерти неизвестного для нас человека.
Рассмотрим ближе эту странную пару: Иоганну и Вернера?
Она похожа на вечную, бесприютную пару, бредущую по векам, как Санчо Панса и Дон Кихот, душа и тело: напоминает героев фильма Бергмана — Стыд.
Пьеса — как подсмотренный чужой сон о муках вины и невозможности сказать: люблю. И вот ты словно проснулся в этом чужом сне и кровно связан с ним.

Представьте. Вы живёте обычной жизнью, ходите в кафе с друзьями, в кино… на утро у вас чудесные планы.
Вы ложитесь спать и… просыпаетесь от голубой, рассветной дрожи окон, от рвущихся бомб, и ослепительно стёртого, за окном, словно на детском рисунке, высокого дома, где жили ваши друзья.
В ужасе поворачиваете голову на постели — рядом лежит ваш муж, которого вы видите в первый раз в жизни.
Он напуган и плачет. Он не может двигаться. Он — инвалид.
От всего этого душного бреда, хочется плакать…
Вскакиваете с постели, накидываете бежевый халатик на голое тело, бежите к двери.. спасение так близко: прочь, прочь из этого кошмара!
И вдруг, вы грустно замираете, не можете пошевелиться, как в дурном сне: оборачиваетесь на плачущего и грустного инвалида, мужа: боже! кто это? Он даже не в вашем вкусе! Вихрастая причёска и борода как у Миклухо-Маклая и смешные, нелепые уши!
Его тоже нужно зачем-то спасать!
Но его словно нарочно выдумали и положили к вам в постель, для курсивности кошмара, и он, несчастный, лежал с вами, пока вы спали, и видел как бомбы рвались вдалеке, стирая дома, и тихо плакал, не решаясь вас разбудить, потому как ему стыдно: он знает, что он лишь.. нарочно выдуман, причём не Сартром, которого он очень любит, а неким Лаоновым, которого он даже не знает, но чувствует, что он где-то рядом, в сумерках бреда.

Итак, вы ранены. Из последних сил, тащите по полу, своего мужа, которого видите в первый раз: у него нет ног, но он даже не ранен, в отличие от неё, разве что.. жизнью.
Вы у двери, синева хлынула в дом… спасение рядом, и вдруг, мужской, робкий, раненый голос с пола: родная… там, наверху… наш ребёнок. Его тоже нужно спасти!
Прости меня, и за инвалидность мою и за робость и за этот безумный мир!
Вы выпрямляетесь и издаёте стон, закрывая лицо. Слёзы блестят в просвете пальцев.
Уже нет сил, но нужно бежать наверх, к младенцу своему… которого вы даже не видели.
Из последних сил, подымаетесь на 2 этаж: там слышен одинокий крик ребёнка.
Я выхожу из сумрака…
Мужчина без ног, со смешными ушами, сперва пугается незнакомцу, словно призраку, а потом,, грустно улыбаясь, говорит: вы… Лаонов? Зачем вы так жестоко со мной и этой несчастной женщиной? Вам не стыдно?
И зачем вы так с читателями? Они подумают, что это и есть.. сюжет пьесы.
Пожалуйста, возвращайтесь к Сартру, иначе я сойду с ума!

- А вы интересный приём придумали. С любопытством послушал ваш разговор..

- Простите, вы кто? ( испуганный, обернувшийся голос инвалида на полу, смотрящего на сидящего в углу комнаты, на стуле, мужчину в очках).

- Я… Сартр.

- Лаонов! Вы идиот! Я сейчас точно сойду с ума! Прекратите сейчас же!

- Всё под контролем. Посмотрите: за окнами всё замерло. Птицы остановились в синеве, взрывы бомб на земле, в сумерках, похожи на зажжённые фонари.
Вот, под одним из этих фонарей, стоит девушка, чудесно освещённая. Она ждёт кого-то на свидании.
Месье Сартр, можно у вас кое о чём спросить?

- Можно. Но как-то странно всё это, не находите?
Я не верю в бога и загробную жизнь, вы не верите…. и вот мы беседуем, после моей смерти. Надеюсь, не о боге?
Кстати, почему на мне этот бежевый пиджак? Никогда его не любил: я в нём был.. когда расстался с Симоной.

- Боже, я сейчас точно сойду с ума! (в сумерках слышатся глухие, лёгкие удары затылка об пол).

- Всё хорошо, потерпите, мужчина.
Месье Сартр, эта пьеса для вас, особенная, правда? Она ведь не совсем о бывшем нацисте, его семье и мученике-сыне, вернувшегося с войны с некой тайной и болью. Он потом пропал…
У Фолкнера есть странный роман: в окопах 1 мировой войны, под взрывы снарядов, свершилось второе Пришествие Христа; вместо 12 апостолов были простые солдаты, с той и другой стороны, не желавших более участвовать в безумии братоубийственной войны…

- Ближе к делу.
Мне кажется, птицы за окном начинают оживать в воздухе. Лицо девушки у «фонаря» стало грустным…

- Ваша пьеса о Христе, вернувшегося с войны и сошедшего с ума от человеческой боли?
Это продолжение последнего сна Раскольникова о конце света и таинственных Трихинах, вселявшихся в людей?

- Это пьеса о том, что человек обречён на свободу, на душу и… бога, даже если его нет.
Обречён на высший спор со своей душой, чтобы остаться человеком, по той простой причине, что в нашем безумном мире, Человек — не есть нечто безусловное, как и бог, душа, красота.
Если не оберегать в себе человечность, или в мире… то они срастутся с пейзажем бесчеловечности мира, его безумия: человечность зарастёт тернием тишины и уже нельзя будет отличить траву и зверя, от человека: человечность, как в страшном, пророческом сне Кафки, который почему-то не поняли, однажды утром проснётся чем-то, что уже не будет человеком.
Мне что-то не по себе, простите. Всё как в тумане… смотрите, через эту стену, как при проявке фотографии, что-то начинает светло проступать: вечерний фонарь, снег, женщина ждёт кого-то в белом пальто до колен.. тёмное окно и столик, светлые обои с голубоватыми цветами, книжная полочка над столиком: Андрей Платонов, Цветаева, Достоевский: Братья Карамазовы. Русские буквы.. Это Россия?

- Да. Это моя комната.
А что, относительно вас в пьесе?

- В каком смысле?

- Вы хоть и атеист, но у вас и раньше проскальзывал в пьесах тайный диалог с богом, правда, богоборческий.. напоминающий отношения Кафки с отцом.
А эта ваша последняя пьеса.. здесь ваш диалог вышел на новый уровень: здесь и блудный сын и блудный.. отец, и Каин с Авелем… но адском фотографическом негативе, как и всё в пьесе: Каин — стал жертвой и убийцей одновременно.
Всё смешалось.. как перед концом света, словно конец света начался в маленьком уютном доме. Светятся окно в ночи, летят самолёты, девушка целуется с кем-то в парке, ребёнок спит в своей кроватке где-то далеко-далеко, и не знает никто, что уже начался конец света… за закрытыми дверями этого дома. За страницами вашей пьесы..
Вы читали драматургию Байрона?

- Намекаете на его пьесу, Марино Фальеро?
Тонко. Продолжайте.

- В этой пьесе, Венецианский Дож, в пору своего могущества, устав от безумия власти, устроил тайный заговор… против себя, для свержения себя же.

- Да, в пьесе я хотел подчеркнуть богоборчество… бога, в той же мере, в какой человек без бога, борется на земле с самим собой и отрицает себя.
Боже! Что я говорю… Лаонов, вы похожи на чёрта из той самой главы в Карамазовых, в комнате Ивана.

- Не потому ли вы дали имя Иоанна, женщине в этой пьесе, тайно посещающей закрытую комнату, для кого бог и чёрт — стали чем-то мучительно тождественным, ибо все в этом доме, живут в аду, без любви?
Но там и чудный мотив Превращения Кафки: сестра, посещающая своего замученного брата, превратившегося бог знает во что…

- В бога? В чёрта? Про Кафку вы хорошо подметили.
А вы заметили в пьесе экзистенциальное осмысление предания о принесении Исааком, своего сына, в жертву богу?
Вы только представьте.. а если бы сын случайно умер, сорвался со скалы, когда он поднимался с ним на вершину? Кого бы отец принёс в жертву? Быть может…

- Месье Сартр, простите, но вы — бредите.
Я о другом. В пьесе не столько бунт бога против себя, и человека, против какой-то тоталитарной человечности, сколько, бунт… вас, вашего атеизма, против себя же.
Вы ведь помните, что в конце жизни, утратив любимую женщину и зрение… словно бы прозрели как-то иначе, поверив в иное Слово и любовь, которой пронизана вся вселенная.
Пусть вы и оговорились, что это не совсем тот бог, в которого многие верят…

- Месье Лаонов. Я сейчас в вас брошу вот эту чернильницу.
Может, вы мне приписываете трагедию вашего поиска бога в мире, где умер бог?
Вы мне напоминаете моего друга, Альбера Камю, о котором Франсуа Мориак сказал: душа, по природе, христианская.
Помните слова Достоевского? — Если бы мне доказали, что Христос вне истины, и это действительно было бы так, я бы предпочёл остаться с Христом, чем с истиной.
В пьесе, я лишь развил эту мысль до предела: да, истина существует, и её трагедия, быть может в её сумасшествии, словно она узрела когда-то нечто ужасное, и теперь у неё словно раздвоение личности, её трудно найти, как и бога.. потому что она… вся грязная, как потерявшийся и одичавший ребёнок, забилась куда-то в угол существования и плачет, вздрагивая от каждого шороха, закрыв лицо руками.
С такой истиной, как в этом безумном мире, жить нельзя. Её нужно или усыпить, чтобы не мучилась, либо… пойти ей навстречу, измызганной, инвалидной.
Но жить ею, нельзя, не сойдя с ума и ли не пустив себе пулю в лоб.
Кто счастливо живёт истинами мира, мало чем отличающихся от законов тоталитарных государств, тот либо подлец, либо идиот.
Следовательно…

- Остаётся, Христос?

- Не совсем. Любовь и слово. Если любишь всем сердцем, если боль других — твоя боль, а красота звёзд, что была до тебя и будет после, отзывается в тебе чем-то родным, значит, душе есть куда опереться и уйти от безумия мира, а куда.. так ли это важно? Я не осуждаю Франца, за его выбор: в его несчастном разуме, стёрлись границы между богом, виной мира и... своей виной.
Смиритесь, месье Лаонов. Бог давно уже уподобился тому, кого он создал.
Представьте такую картину: стоит человек перед зеркалом, улыбается и с кем-то говорит.
Вот он сделал шаг в сторону, а отражение… осталось на месте и закрыло руками лицо, и заплакало.
Спустя время, человек возвращается к зеркалу. Ночь, улица за окном, в фонарях. Стоит перед зеркалом в изумлении: он не отражается в нём.
Вот он поднимает руку — веточка клёна качнулась. Попытка грустной улыбки — звезда сверкнула в небе.
Человек закрывает ладонями лицо и плачет, опускаясь на колени.
В зеркале отражаются тлеющие руины города, мира.
На руинах, под обгоревшим деревом, лежит тлеющая картина Рафаэля — Мадонна с младенцем, и бессмысленно, грустно смотрит в высокое, тёмное небо, в какое смотрел когда-то раненый князь Болконский, но днём.

- Так эта пьеса, о тоске по истине и богу в нашем мире, об их невозможности?
Если бога нет, то всё позволено, писал Достоевский, но томление по богу есть и в дрожащей на ветру былинке и в заключённом в концлагере, забывшего в своём отчаянии про бога и человечность, опустившегося из последних сил к озябшей былинке, гладя её со слезами на глазах, спасая её от ветра и ног фашистов…
Франц изумлялся, почему у людей в концлагере возле его дома, такие потухшие глаза, не верящие ни во что, подчиняющиеся всему… даже бреду, который полыхает вокруг.
Он говорил, что таких глаз у него не будет никогда. Смешной…
Мы быстро привыкаем к бреду мира, как-то исподтишка подчиняясь ему.
Однажды, после революции и морока, полыхающего в России, Марина Цветаева взяла к себе из деревни, ребёнка одной знакомой крестьянки, на выходные, что бы он посмотрел Москву. Она его подкармливала..
Пошли в Зоопарк. Но ребёнка из деревни, не видевшего мир, изумили не звери в клетках, это как-то безумно, но привычно почти, а.. деревья, обнесённые железной оградой, как в концлагере.

- Хороший пример. Это безумие я и пытался показать в пьесе.
В мире, где нет бога, человек обречён занять его место: так появились войны и слепая злоба, жажда власти.. и не важно, над другой страной или над сердцем ближнего.
Всё дозволено, если человек не несёт ответственности за происходящее безумие в мире, превращаясь либо в жестокую и пошлую карикатуру на бога (как вы заметили, в пьесе, отец, болен раком горла, потому что курил много сигар — символика дыма от печей концлагерей и бездействия), либо… в карикатуру на эту карикатуру, равнодушно наблюдая за трагедией мира, бунтуя для очистки совести.. но на самом деле участвуя в этом бреде ещё больше.

- Похоже на синестетический, нравственный сдвиг: вина убийц, подлецов, мира — это и наша вина, нашего молчания.
Мы виновны… даже если не виновны.
Бог есть… даже если его нет. Я прав, месье Сартр? Безумие какое-то…
Знаете, что меня поразило в пьесе? Ваше пророчество..
Я встречал подобное, лишь в поэме Перси Шелли — Лаон и Цитна, где смутно промелькнул образ женщины-Христа.
Скажите.. когда отец, в пьесе, гладил мягкие волосы своей очаровательной дочки, бунтарки, атеистки…. он ведь знал, что ей уготованы.. крестные муки?
Пьеса — это ведь ваши «Карамазовы»? В ней ведь есть всё, включая отца самодура, есть и тема «Стены», но ещё более трагичная, чем в вашем рассказе: не только человек прижат к стене, за которой нет ни мира, ни человечности, ни бога… но и с той стороны, кто-то.. что-то, прижато к стене, и два ранимых существования чувствуют друг друга, свою обречённость в этом мире.
Есть в пьесе тема закрытых дверей, тошноты… но уже не человека — самого мира: боже! До чего же нужно было довести мир, чтобы его тошнило от человека и самого себя, словно бы заражённого «человечностью», как смертельной болезнью…
Месье Сарта, а вы экзистенциально и жутко обыграли мотив христианского воскрешения в мире.. где умер бог, где что-о мерзкое и трусливое в человеке, сначала убило бога, затем, человечность, и… со сладострастной улыбкой, приставило тёмный холодок дула к своему виску.
А хороший сюжетец мог быть для вашей новой пьесы: человек берёт в заложники.. младенца-Христа, прижимая тельце к свой груди и к нему — пистолет: убьёт бога, значит, убьёт и себя. Убьёт себя — убьёт и бога.
Мне иногда кажется.. что в нашем безумном мире, всё именно так, но этого почему-то не замечают, да ещё подначивают безумца: спусти курок… нам скучно, пусто, спусти…

- Лаонов, вы точно… атеист? Не находите, что это несколько безумно: два атеиста, один из которых умер, разговаривают в полуразрушенном от бомб, доме, о боге?

- Чтобы иметь возможность поговорить с вами, разве так уж плохо, ради этого поверить в то, что бессмертие возможно? Оно не для нас, но как на курорт съездить в бессмертие и ангелам, это безумно и мило.
Разве в строчках Данте, Достоевского, в мучительно-прекрасных страницах вашей пьесы, в картине Рафаэля, вон в той звезде в созвездии Ориона или в девочке в Блокадном Ленинграде, истощённой и бледной, но стремящейся к невозможному, таинственному.. в библиотеке полуразрушенной, спрашивающей томик Ромео и Джульетты,  — не бог? Вопрос в названии? Слова, слова, слова..

- Вы снова ушли в сторону. Хотя… Крабы, которыми бредил Франц… кого-то он мне напоминают, что-то из Достоевского. Если человек выберет идеалом, не картину Рафаэля с Мадонной и младенцем, не красоту страниц Достоевского… а нечто низменное, сиуминутное, полезненькое, то бог в нём умрёт окончательно и он вместе с богом, обратившись в крабов… или во что-то другое.
А славно вы подметили образы Карамазовых в пьесе. Помню, когда я читал впервые Карамазовых в летнем домике подруги недалеко от Парижа, я задумался… а что, если бы у братьев была сестра? Какой она была бы? Ах.. чудесная и странная женщина. Симона…
Кстати, как вам разговор Великого Инквизитора и Христа в пьесе?

- А она там был? Постойте.. это когда разговаривали отец с сыном?

- Да. Мир без бога стал столь безумным, (хм.. я, кажется, начинаю понимать Камю, который говорил, что мир с богом — безумен, но без бога — невозможен. Отдельно взятый человек, возможен без бога, но мир.. без того порыва к звёздам, истине, бога…  — нет.), что этот разговор повторился уже не в Испании 16 века, когда сжигали еретиков, а когда детей и женщин сжигали в концлагерях, и отец просто.. говорил со своим сыном.
Понимаете весь трагизм тесноты мира без бога? Сын, ужаснувшийся делам отца, помогавшего фашистам; сын, надевший на себя мундир… фашиста, инквизитора, распяв себя уже не на кресте, а на свастике, уйдя от отца в далёкую Россию, взяв грехи отца и мира — на себя и.. сойдя с ума.

- А разве можно не сойти с ума в этом мире?
Можно скрыть от себя и мира, свою боль, человечность, любовь… томление по богу, истине, загнав из в концлагеря своей совести.
В этом мире, как и в пьесе, всё словно бы вывернуто наизнанку: кто нормален, счастлив, тот на самом деле безумен и не видит всего ужаса мира. А безумные.. как раз и нормальны: они взглянули в лицо безумию мира.
Проигравший, получает всё, не так ли?
Кажется, так перевели название пьесы, в Англии? Напоминает новозаветное: и последние, станут первыми…

- Когда я читал пьесу, мне на миг показалось, что мира не стало за окном. Во всём мире, был дом, и на крыше его, танцевали мужчина и женщина, которые видели друг в друге, бог знает что: на карнизе крыши, танцевали дождь и луна.
Их упрятали когда-то в комнату на чердаке, потому что они — прекрасны, ненормальны… потому что они — влюблены.
Каждый из нас, затворник Альтоны. Каждый из нас лжёт себе о мире и чувствах своих, как сестра Франца лгала запетому в комнате 13 лет, лгала из любви к нему, что Германия разрушена после войны и победители глумятся над ней…

- Кстати, в 19 веке, в одном австрийском городке, или чешском, не помню, разыгралась похожая экзистенциальная трагедия: одного историка, обвинённого в убийстве, которого он не совершал, посадили в тюрьму, лишив его свободы и мира.
Несчастный… в тюрьме он сошёл с ума и решил отомстить людям, лишив их.. прошлого.
Он написал книгу, в которой доказывал, что никакого прошлого не существует: не было прекрасной Эллады, Платона и Елены. Не было распятия Христа, не было и нет эпохи Возрождения, картин Рафаэля...
История началась всего несколько лет назад, и все опасаются обернуться в прошлое, бояться сильно что-то вспомнить, боятся жить душой…

- Лаонов, вы выдумали этого странного историка, признайтесь? Чудная тема для пьесы..

- Надеюсь, не выдумал. В своей пьесе, вы удивительно подметили этот инфернальный мазохизм души: наслаждение отрицанием бога, мира, человека, истины, любви.. в итоге, человек зацикливается на какой-то мрачной мастурбации чувства вины и души, в которую толком не верит.
Месье Сартр, вы хоть понимаете, что вы написали?
Если бы Микеланджело, Леонардо и Рафаэля заперли в одной комнате на долгие годы, чтобы мир не видел божественной красоты их картин (вслед за отрицанием бога, последует крестной муке и божественная красота мира, ведь так? И сжигание книг в Германии, это лишь символ, начало..).

- И что же было бы с ними? Сошли бы с ума?

- Не совсем. Когда открыли бы дверь, то апокалиптический свет невыносимой красоты хлынул бы на отворившего, и голубые цветы, таинственно проросли бы у двери, возле ног открывшего.
Человек упал бы на колени, в благоговении и скорби, ибо увидел на стене — чудовищной красоты, фреску, и лежащих под ней, в обнимку, три мёртвых тела.

- И что же это была бы за фреска?

- На втором этаже дома, где мы с вами сейчас разговариваем, у двери детской, замерла женщина, коснувшись ручки.
Бомба замерла в метре от крыши…
Вы же не просто так обмолвились, месье Сартр, что в доме Альтоны, 32 двери? 33-я — заперта. Долго. Года.
И никто не знает, кто там. 33 — это ведь возраст Христа?

- Продолжайте.

- Фреска такая: времени больше не стало.
Сбылся сон Кафки, только с той мрачной разницей, что человечество, отринув бога и человечность, не вынесло своего чудовищного отражения в ликах мира, и, осознав свою вину и боль за произошедшее в мире… однажды утром проснулось — Христом, на кресте. И пауки… по всему миру, разбежавшиеся пауки из сна Свидригайлова, про тот свет.
Итак, дом, на окраине мира и ночи.
Каждая комната — вход в тот или иной век: 16, 19, 20, 21, 33… похоже на номер странного телефона: наберёшь, и дозвонишься чёрт знает куда: в ад или рай.
Двери хлопают в сумраке, дышат.
По коридору идёт грустная женщина в белом платье.
За ней, словно верная собака, у её ног семенит безмолвие.
Остановилась у двери: за ней слышатся стоны, мужские и женские: что-то байроническое.. брат и сестра занимаются сексом: таинство причастия в аду.
Желание вобрать в себя, запретную плоть, став на миг его частью.
Это страшная комната, где мужчину посещают любовь и смерть: кто из них сильнее?
Та, кто любит человека таким, каков он есть? Даже если он… безумен?
А можем ли мы любить мир… каков он есть? С богом, безумием его, красотой и болью?

Женщина идёт дальше: касается рукой двери.
Лицо опущено. Сердце на кончике пальцев. Слышится из-за двери: целься! Пли!!
Слышатся выстрелы. Кто-то падает за дверью. Ладонь женщины кровоточит…
Безмолвие, словно собачонка, встала на задние лапки и скребётся в следующую дверь: за ней Маленький принц Экзюпери.
Он вырос. Щетина на лице. В глазах — безумный, грустный блеск.
Посередине комнаты — тёмная могилка родителей и Лисёнка, из которой растёт одинокая, красная роза.

Наконец, женщина подходит к двери, не открывавшейся много лет.
Кажется, что эта дверь не открывалась века.
Более того, за этой дверью — склеп, где погребён Христос.
Он не воскрес. Он спит в своей смертной колыбели, уже века.
Может, за дверью мир давно уже кончился?
Женщина приникает к двери лицом, грудь и ладонями: прислушивается.
Странно. Кажется, за дверью такая неземная тишина, словно полыхают звёздные пространства космоса.
Страшно открыть эту дверь.
Готовы ли мы принять то, что за ней?
Слёзы блестят на глазах женщины...
Готовы ли мы к свободе, истине, любви?
А что, если истина, ангелы, боятся нас, людей, словно призраков, поселившихся на давным давно разрушенной и заросшей тернием звёзд, Земле?
Двери открыты. Все двери мира, словно двери тюрьмы, открыты уже давно.
Но мы боимся чего-то. Не выходим на свет, не живём красотой и любовью, наслаждаясь болью своего заточения.
Стук с той стороны двери… странный, как азбука Морзе, словно сигнал с далёкой звезды…

- Значит, за этой двери находится не бог, а мы? Мы все, узники Альтоны? И каждый из нас по своему виновен...
А кто же эта таинственная женщина, шедшая по коридору и вошедшая в комнату?
Смерть? Или… любовь. Она не нужна этому миру.

- Месье Сартр. Свет в окнах уже невыносимо ярок… Просто хотел сказать, что я вас люблю. Вы сейчас исчезните. Этот замученный, несчастный мужчина на полу, уйдёт вместе с вами.
А я? Я ведь… останусь здесь, в этом пустом и мрачном доме?

- Должен же кто-то ухаживать за любовью.
У вас это хорошо получится, поверьте.

Сильная пьеса. Несмотря на то, что с самого начала понимаешь, кто убил, как убил, все нюансы произошедшего; невзирая на то, что сам ход событий довольно трафаретен (все вдруг оказываются в нужное время в нужном месте), сама пьеса несет в себе большой заряд и послание. Не помню, когда в последний раз я читал подобную пьесу. Особенно мощной оказалась концовка произведения. Персонажей немного, действий еще меньше. Все происходящее помещается в небольшой комнатушке обшарпанной квартиры. Эпицентром всех злоключений является белая женщина, которой не повезло оказаться в одном вагоне с чернокожими пассажирами. Временами в это с трудом верится, но еще меньше чем век назад юг Соединенных Штатов был крайне расистским местом. История знает несколько нашумевших судебных процессов, когда негров осудили только за то, что они имели другой цвет кожи. Один из самых известных из них - это история в Скоттсборо. Но вернемся к нашей пьесе.

Краеугольным камнем является не проблема расизма (которая к слову и сегодня не искоренена в Штатах, да и в других местах тоже) а вопрос роли женщины в нашем обществе. Время идет, но ничего не меняется. Дадим слово современнику:

Третьего не дано. Ну а если и встречается, то крайне редко. Мужчина, спящий с несколькими женщинами - красавчик и молодец, но если то же самое сделает женщина, она автоматически попадет в разряд шлюх. Для мужчины женщина одна из его дорогих вещей. Как бы он это не пытался приукрасить другими словами. Возможно, самая дорогая, желанная и любимая, но все равно вещь. Не даром половой акт часто подменяют словом "иметь". Ты имеешь и будь у тебя возможность, ты бы растянул это чувство до абсолюта. Идеальный вариант - это соорудить закрытую башню, в которой тебя будет ждать твоя рабыня. Этакая золотая клетка с красивой птичкой внутри. Примерно так думают некоторые персонажи книги. Сартр очень точно показал несколько типичных человеческих (я бы даже сказал "вида") натур, которых немало в нашей действительности.

Один тип - это целеустремленный, жестокий мужчина, который готов идти по головам ради достижения своих целей. Женщины для него - это всего лишь источник удовольствия. Чем более "на понтах" желаемый объект, тем приятнее его в конце "иметь". Ну а раз дело дошло до этого конечного пункта, то и объекту вдвойне приятно, ведь она именно этого хотела с самого начала - броситься в объятия того, кто как следует ее вздрючит. В армянском языке есть одно довольно грубое и циничное выражение. Оно встречается не часто и его знают лишь коллекционеры абсцессной лексики. Его можно перевести примерно как "х@й ё@аря сладок". Фразу можно по-разному понять. Но основной смысл в следующем. Отбрось всю романтику, женщина ценит другое. Конфеты, цветы, внимание? Неа, она любит другую сладость. Мне всегда было интересно, откуда появилась эта фраза. Она мягко говоря странная, но есть в ней правда. У большинства женщин пассивная роль заложена с самого начала. Такие слова как "привыкнешь", "полюбишь" говорят самым разным женщинам во всем мире. Они как кошки, приласкаешь немного и сами уже будут ластиться к тебе. Это мерзко. Вдвойне неприятно, когда от омерзения до любви, оказывается, не достает всего нескольких сантиметров. Всунешь несколько раз и тебя начнут потихоньку любить. Так обращаются с женщинами в Африке, во многих мусульманских государствах (где они даже не видят своего жениха до замужества), да и в некоторых "цивилизованных" странах тоже.

(небольшое отступление в тему)

Есть одно скандальное видео с Майком Тайсоном. Во время очередной спортивной встречи кто-то из толпы называет его насильником (Тайсон сидел в тюрьме по обвинению в изнасиловании), на что боксер отвечает примерно следующее: "скажи мне это в лицо, белый мальчик. Ты не сделаешь этого, потому что ты трус. Я тебя трахну так, что ты меня полюбишь". Вот эти его последние слова как раз касаются фразы о сладкой части любовника и вообще всего того, что описано в пьесе. Женщине/рабу нужна всего малость. И им эту малость дают.

Основная трагедия пьесы заключается в следующем: проститутка из пьесы во многом лучше сенатора, его сынка и прочих богатых нелюдей, получивших отличное образование. У нее нет их манер, она не так красиво и изящно одета, да и уважением толпы она не пользуется. Но она честна, у нее много хороших качеств, но все это не имеет цены, так как она готова валятся в ногах этих никчемных людей. Рабская сущность оказалась сильнее. Для нее сладок х@й любовника. И не важно, что он ее не любит. Вообще ничего больше не важно.

P.S. Песня Леннона "Woman is a nigger of the world" очень в тему здесь. Помимо отличной музыки, мне в этой песне нравятся вот эти слова:

We make her paint her face and dance
If she won't be a slave, we say that she don't love us
If she's real, we say she's trying to be a man
While puttin' her down, we pretend that she's above us

(смысловой/примерный перевод)

Мы заставляем ее краситься и танцевать.
Когда она отказывается быть рабыней, мы говорим, что она не любит нас.
Когда она пробует быть собой, мы говорим, что она пытается быть мужчиной.
Мы нагибаем ее, делая вид, будто она выше нас.

"Женщина - это ниггер (имеется в виду "раб", "ничтожество") нашего мира.
Она рабыня из всех рабов"

Ну и конечная мысль Леннона: когда ты поймешь все это и поверишь в мои слова, то лучше закричи об этом. Сартр его опередил и закричал раньше времени.