Проза

Точно огонь - ненасытимый,
Сам себе я корм и смерть.
Жар - все то, что я хватаю,
Уголь - все, что я бросаю,
Я воистину огонь!

-Вы меня простили?
-Обиды не было

в поэзии своей - целиком мужественен, то есть голова и пять чувств, из которых больше всего - зрение. Поэт - живописец и ваятель, поэт - миросозерцатель, Никогда не лирик как строй души.

И книга за книгой - все пять томов Жозефа Бальзамо Дюма, которого, прибавлю, люблю по нынешний день, а перечитывала всего только прошлой зимой - все пять томов, ни страницы не пропустив.

Через несколько дней: - Ну, как, Сонечка, продали башмаки?

- Нет, Марина, мне сказали, что очень просто: придти и встать - и сразу с руками оторвут. Рвать-то рвали, и очень даже с руками, но, Марина, это такая мука: такие глупые шутки, и такие наглые бабы, и мрачные мужики, и сразу начинают ругать, что подметки картонные, или что не кожа, а какое-то там их ?сырье?... Я заплакала - и ушла - и никогда больше не буду продавать на Смоленском.

И у меня были такие большие слезы - крупнее глаз!

В час, когда мой милый брат
Миновал последний вяз
(Взмахов, выстроенных в ряд),
Были слезы - больше глаз.

В час, когда мой милый друг
Огибал последний мыс
(Вздохов мысленных; вернись!)
Были взмахи - больше рук.

Точно руки - вслед - от плеч!
Точно губы вслед - заклясть!
Звуки растеряла речь,
Пальцы растеряла пясть.

В час, когда мой милый гость.

• Господи, взгляни на нас! -

Передо мною - живой пожар. Горит все, горит - вся. Горят щеки, горят губы, горят глаза,
несгораемо горят в костре рта белые зубы, горят - точно от пламени вьются! - косы, две
черных косы, одна на спине, другая на груди, точно одну костром отбросило. И взгляд из этого
пожара - такого восхищения, такого отчаяния, такое: боюсь! такое: люблю!

А метель шумела. А Метель приметала его к порогу. А потом – отметала…заметала след… а что было, когда она завтра встала? Нет, она завтра не встала…Её завтра нашли в поле…О, почему он не взял её с собой в сани? Не взял её с собой в шубу?

На Сонечку нужен был поэт. Большой поэт, то есть: такой же большой человек, как поэт. Такого она не встретила. А может, один из первых двухсот добровольцев в Новочеркасске 18-го года. Любой из двухсот. Но их в Москве Девятнадцатого года — не было. Их уже — нигде не было.

А я еще с детства-и-отрочества знаю, что «Les Chinois voient l'heure dans l'oeil des chats». У одного миссионера стали часы, тогда он спросил у китайского мальчика на улице, который час. Мальчик быстро куда-то сбегал, вернулся с огромным котом на руках, поглядел ему в глаза и ответил: — Полдень.

Китайцы узнают время по кошачьим глазам.

Мы же обе шли только против «людей»: никогда против Бога и никогда против человека.

Глупо у поэта спрашивать время. Без-дарно. Потому он и сошел с ума – от таких глупых вопросов. Нашли себе часы! Ему нужно говорить время, а не у него – спрашивать.

После Сонечкиного отъезда я малодушно пошла собирать ее по следам. Мне вдруг показалось – я вдруг приказала себе поверить, что – ничего особенного, что в ее окружении – все такие.
Но, к своему удивлению, я вскоре обнаружила, что Сонечки все-таки – как будто – нет, совершенно так же, как за неимением папиросы машинально суешь себе в рот – что попало длинного: карандаш – или зубную щетку – и некоторое время успокаиваешься, а потом, по прежнему недомоганию, замечаешь, что – не то взял.

...за то, что Хроматика есть целый душевный строй, и этот строй - мой. За то, что Хроматика - самое обратное, что есть грамматике, - Романтика. И Драматика.

Иногда не знаешь: ребнкок? женщина? черт? Потому что она может быть настоящим чертом!

Любить страдание — значит искушать Бога.