Цитаты из книги Театр

Меня в больнице зовут "колокольчик". Говорят: чем больше бьют - тем больше звенишь!

Странно, вчера я не знала ни вас, ни его. Когда люди не знают друг друга, они как будто живут на разных планетах.

То, что люди зовут приятным и сладостным, подчас поучительно уживается с тем, что принято называть мучительным, больным. Они будто срослись в одной вершине - кто получит одно, вскоре получит и другое.

"А может быть, вера и сомнение не страшат народ, а страшат лишь тиранов... или будущих тиранов?"

Что может принести смерть тому, кто открывает истину? Стоит убить глаголющего истину, и тотчас людей охватывает любопытство к его вере и уважение к ней. Потому что нет ничего прочнее и притягательнее того, за что пролита кровь.

...Человек определяется не событиями, которые изменяют лишь внешнее его существование, но новыми мыслями, которые приходят к нему.

Есть времена, когда единственное положение, достойное человека, – на кресте!

...многое можно запретить. Но три вещи - дышать, думать и любить, - всего три вещи запретить нельзя. Если вы это поймёте, всё будет спасено.

Гитара. Бедная девушка!

3ина (вдруг зло). Она не бедная! У этих бедных за день случается в личной жизни столько, сколько у меня за всю жизнь!..

Кирилл Владимирович. Надежда Леонидовна, если не секрет, сколько вам… лет… приблизительно?

Надежда Леонидовна. Ну зачем же, я могу точно. Если в прошлом году мне было семнадцать, то в этом, очевидно, шестнадцать. Что делать, простите за банальность, я в том возрасте, когда следует только молодеть.

В юности люди живут на горах. Высокие мечты, святое искусство, еще там чего? Романтика нищеты.  Иконечно, через всё - признание и победа. Путь Гогена... Хемингуэй, Достоевский и тэ дэ. А потом юность проходит. И незаметно и удобно мы начинаем спускаться с гор в долину... Есть хитрая лесенка, по ней мы спускаемся с облаков, только не разбейтесь, когда будете спускаться с облаков...

В искусстве есть художники. Они отражают то, что сами чувствуют. И инженеры. Они конструируют вещи. Им плевать на то, что они чувствуют. Для них главное то, чтобы вещь нравилась. Часто всё это перемешано в одном человеке.

А может быть, вера и сомнение не страшат народ, а страшат лишь тиранов… или будущих тиранов? Мы можем и это исследовать…

Наши законы – дурны, ибо они установлены слабосильными. Что делать – слабосильных большинство: в природе всегда больше дурного и отходов. И вот, чтобы защитить себя от меньшинства сильных, то есть от тех, кто способен над ними возвыситься, – это слабое большинство придумало наши афинские законы.

Сократ. Ответь мне, Аполлодор, справедливо ли отвечать злом на зло?

Второй. Нет, Сократ. Но…

Сократ. Ответь, справедливо ли поступили со мной законы моего отечества?

Второй. Нет.

Сократ. Но разве я жил в своем отечестве только потому, что условился, что его законы должны поступать со мной справедливо во всех случаях?

Второй. Но…

Сократ. Отвечай.

Второй. Нет, Сократ!

Мне хотелось, чтобы вы, беседовавшие со мной, рассказали впоследствии, что я был осужден не потому, что мне не хватило доводов на суде. Доводы мои не слушали. Вместо них сограждане ждали только покаяния. Ждали, чтобы я отрекся от себя словом, сказал все, что привыкли здесь слушать от других.

Все сыновья похожи на Эдипа, и у них в крови – убить своих отцов. Об этом твердят все. А то, что папаши завидуют сыновьям и не прочь при случае их съесть живьем, как Сатурн своих возлюбленных деток, – об этом молчок?..

Есть защита против людей, но против молвы нет защиты. У нее тысячи уст, и у нее громоподобный голос. Ее нет, и она везде! И поэтому я знал давно, что осужден. И я всегда ждал сегодняшнего дня и готовился к нему.

А ныне в Риме всякий, кто ежечасно не прославляет Цезаря, тотчас становится подозрительным – и немедля погибает! И тогда темнее небосвод и страшнее зловещая тень Тигеллина.