Заводной апельсин. Вожделеющее семя. Трепет намерения

Пронзительная история, с надрывом.
Я даже не знала, что у меня в телефоне есть такая вещь, уже давно купила аудиокнигу, и закачала, но всегда откладывала, считая её сложной слишком надуманной, ещё раз щелчок мне по носу, не делай выводов, не разобравшись до конца...
История донельзя откровенная и жесткая. Вопросы, которые поднимает автор больные, сколько раз я за время прослушивания ставила себя на место жертв, и действительно в какой-то степени я желаю, чтобы, да излечивали силой каких-то людей, потому что больно, больно за Александра, который потерял жену, больно за родителей главного героя, что они испытали. Но с другой стороны, если мир пойдёт по такому пути, это обернется кровью и ещё бóльшей кровью...

История донельзя правдивая, история про наш быт, мы можем сказать, что тяжело читать, что страшно, мерзко, но это то, как происходит с людьми, с подростками, которые запутались, которые слишком "заигрались"...

На мой взгляд, язык произведения передаёт образ героя, передаёт трагедию, а также то, что автор чувствует, когда мы во власти злости, ярости мы выбираем выражения похлеще, так и здесь автор использует язык грубый...
И само произведение построено как будто писатель выговаривается изливает боль, не только личную трагедию, но и несправедливость мира, и потом постепенно успокаивается и в сюжете начинается успокоение, потом ещё небольшой накал и в конце Энтони Бёрджесс даже даёт нам повод надеяться на лучшее...

Конечно, после прочтения остается горечь... горечь от того, что эта проблема существует и мы не решаем, или не можем, или не хотим решать её...

Жил был себе мальчик Алекс - насильник пятнадцати лет, который вместе с дружками грабит, насилует, избивает. Он упивается этим, это его радует, он этим живет. Однажды он попадает в руки правосудия, циничного и бескомпромиссного. Несколько дней психо-эмоционального насилия от государства, чтобы подопытный прекратил насилие. Его "исцеляют", его кодируют, так что мысли о насилии или противоправных действиях вызывают у него физический дискомфорт. Однако это не его выбор. Он как был в душе насильником, так им и остается.
Больница изменила его поведение, но не его восприятие мира, себя и окружающих. Он хочет грабить и насиловать, но ему дискомфортно.

Он теряет родителей. Это его первый душевный кризис.

В этот момент он понимает, что единственный выход смерть. Но даже это он не может.

Он сталкивается с местью и он сталкивается с откровенным насилием в свою сторону. Но лишенный воли и свободы выбора, он не может постоять за себя.
Он встречается со своим прошлым, встречается со своей жертвой. Но его главная задача - чтобы не узнали. Раскаяния, сожалений, стремления извиниться нет. Он считает, что уже понес свое наказание.

Алекс показывает показывает себя слабым, слабым и морально и физически. Единственное на что способны его мысли и желания - покончить с собой.

Естественно если искоренение насилия было не выбором человека, а психологической манипуляцией, оно вернется.
Это хороший роман о природе насилия и природе человека. Алекс считает свою любовь к насилию естественной частью своей личности, а попытки остановить его насилие, как насилие над его личностью. Подросток не видит границ.

Автор пытается показать, что Алекс успокоился, начал думать о семье и детях, но этот переход никак не вытекает из сюжета книги, он никак не обоснован и не проработан. Поверить в это крайне сложно. Но даже тогда, Алекс верит в естество насилия и его неизбежность.

Алекс оказался неисправимым, и сколько бы времени не прошло и сколько испытаний он не прошел его представление о человеке не поменялось. Жаль, что Бёрджессу не хватило смелости остановить книгу до последней главы и сделать более трагичный финал, чтобы быть более последовательным. Он же дает герою шанс, которым тот судя по всему не воспользуется.

Если вам нужен образ будущего, вообразите сапог, топчущий лицо человека — вечно.
Дж.Оруэлл "1984"

Алекс - не человек!
Алекс - это квинтэссенция, аллегория, олицетворение чистейшего незамутнённого насилия. Без понимания, без разума, без жалости. Насилия ради насилия. Насилия во всех его проявлениях. Затравленные Алексом па и ма, опьянённые Алексом, drugi, восторженные Алексом политиканы. Вагнер и вертолёты с напалмом - это Алекс. Распятия и костры из книг – это тоже Алекс.
Нет в Алексе протеста. Какой может быть протест у волны, накрывающей тонущий корабль? В Алексе нет усмирения. Даже скованное по ногам и рукам насилие не перестаёт быть насилием, не перестаёт пораждать ещё большее насилие. Алекс не меняется. Разве стихия может повзрослеть и остепениться? В Алексе нет расскаяния. Под маской мнимой благодетельности прячется упоение содеянным. В Алексе нет ничего человеческого.
Потому что Алекс – не человек, и я просто не хочу верить в обратное.
Так я старался воспринимать Алекса вплоть до четвёртой главы. До последней главы. До самой страшной главы. Страшной, потому что она говорит о естественности такого поведения, она оправдывает насилие юностью, горячностью, неразумностью… Четвёртая глава очеловечивает Алекса.
Но ведь Алекс - не человек!
Потому что, если Алекс человек, то человечество обречено…

После прочтения "Заводного апельсина" я не стала сразу писать все, что о нем думаю, а дала себе время переварить информацию. Время шло, а я так и не смогла дать четкую характеристику тому, что же я прочитала, и определить, понравилось ли мне это. Поэтому буду работать с тем, что есть и просто вылью вам все свои размышления.

Так как роман об ультранасилии, то нужно хотя бы немного знать его предысторию, чтобы правильно оценить задумку автора. Вот несколько фактов, которые мне показались важными:

- Энтони Берджесс начал писать свой роман после того, как врачи нашли у него опухоль мозга и сказали, что жить ему осталось недолго. В итоге он не умер, но врятли при таких обстоятельствах можно написать что-то позитивное.

- Автор даже не скрывает, что в своей книге обращается к худшим человеческим качествам и с помощью своего главного героя даёт выход, в том числе и своей природной порочности. Но при этом довольно чётко обозначает, что его книга о нравственном выборе. Каждый может творить зло, но не каждый выбирает это делать.

-  Энтони упоминает о том, что близкие для него люди сталкивались с бессмысленным насилием в реальной жизни. Его первая жена подверглась нападению четырёх мужчин, будучи беременной. Ребёнка она потеряла и оправиться от этого события психологически так и не смогла. Как и автор. В свою книгу он включил эпизод, очень похожий на это событие.

Итак, зная о совокупности выше описанных факторов, можно приступить и к самому обсуждению самого романа.

Речь в нем идёт о неком мире будущего, в котором насилие в подростковой среде переходит всякие разумные границы. Главный герой Алекс, которого можно спокойно назвать настоящим психопатом, рассказывает нам о его безумно интересной жизни. Драки, кражи, сексуальное насилие, избиение, порча имущества и тд, и тп - это все входит в обычный будний день 15летнего подростка. Конечно же, эта вакханалия не может закончиться хорошо, и Алекс оказывается в тюрьме.

Там ему предлагают новомодное лечение, которое должно избавить его от природных наклонностей. А сможет ли Алекс превратиться из абсолютно неадекватной гусеницы в более-менее приемлемую бабочку, я вам не скажу. Потому что, несмотря на моё неоднозначное отношение к "Заводному апельсину", он точно достоин вашего внимания.

Мне очень понравился слог автора и сленг, который он придумал для своей истории. Основан сленг на нашем родном русском языке, поэтому понять его довольно не сложно. Как справлялись с пониманием текста люди, незнакомые с русским языком, не совсем ясно. Наверно, переводчики что-то придумали, раз роман стал таким популярным.

Еще один плюс истории - это мысли автора о важности нравственного выбора. А так же о том, что управление внутренними порывами человека - бесполезная вещь, и такие попытки никак не могут привести к чему-то хорошему. Правда, что делать  с психопатами, Берджесс так и не объяснил.

Наблюдать за ультранасилием было не сильно приятно, но было безумно интересно, чем же закончится эта "восхитительная история". Картинка, созданная автором, держит в напряжении до самого конца. Но с последней главой я абсолютно не согласна. Американцы с ней тоже не согласились и просто убрали её из книги. Чем очень возмутили автора.

По итогу "Заводной апельсин" скорее вызвал у меня интерес, чем понравился или нет. Книга точно выделается на фоне своих собратьев, и с ней можно познакомиться как с нетленной классикой.

Пятнадцатилетний Алекс - безбашенный, ультрасовременный и ультражестокий - типичный подросток. Алекс пьет, дерется и громко слушает музыку (классическую) и у него есть собственная банда.

Просто в мире Берджесса все "ультра", потому и странно.

Алекс проходит все стадии взросления и перевоспитания через искаженную призму сознания автора с опухолью мозга, которому жить осатлось не больше года. Вселенная книги получается какая-то ultra-sumashedshaya, как, вероятно, мог бы выразиться сам avtor.

Старое доброе ультранасилие проявляется не только в главном герое, оно накрепко укоренилось в каждом живущем существе, человеческая жалость и сопереживание улетучились, все в мире стало просто, цинично и жестоко. И даже насильное перевоспитание, хоть и повлияло временно на поведение Алекса, все-таки не смогло изменить его сущности.

Цитата:

Впечатление:

Еще одна странная антиутопия. Бёрджесс — автор, который никогда не играет по правилам."Семя желания" — не исключение: это странная, местами шокирующая и совершенно непредсказуемая книга, которая оставляет после себя смешанные чувства. Она не стала для меня откровением (после «заводного апельсина»), но и забыть её я не смогу, но буду стараться.

Главный герой, Бебел Джеймс, — молодой человек, одержимый идеей "чистого искусства" и одновременно погружённый в мир низменных желаний. Его путь — это череда абсурдных, порой откровенно отталкивающих событий: сксуальн** эксперименты, насилие и унижения, через чур преувеличенные и переполненные философие разговоры.

Сюжет напоминает бредовый поток сознания, где высокое искусство соседствует с физиологическими подробностями. Это не история с чёткой структурой — скорее, провокационный перфоманс в литературной форме, собственно тот стиль, по которому мы узнаем автора.

Автор не пытается вызвать симпатию к своим персонажам, а скорее наоборот, но за персонажами читатель следит, что понятию чем все это закончится и будет ли для них соответствующее наказание.

Это не та книга, которую можно читать "для расслабления". Каждая страница требует работы мысли — и крепких нервов. Если читатель хочет простого чтения на часик, то тут не будет такого. Работы логики тоже недостаточно, автор ее тоже нейтрализует, но напрягать извилины придется, чтобы постараться понять и вникнуть.

Еще одна специфичная книга автора, которая может подойти фанатам жанра и языка. Для меня это ту мач, я не понимаю таких книг и восхищениями ими.

Читать/ не читать: нет

В черновиках Андрея Платонова, записан любопытный кошмар о рае: умер человек, оказался в раю, а там.. миллиарды и миллиарды людей, всех веков и быть может даже с далёких планет: как песок на пляже, как звёзды в бескрайнем космосе, и человек в ужасе затерян между ними, тоже, в панике мечущихся и не могущих найти своих любимых и родных: их можно искать там — 1000, 1000 000 лет, как и.. бога.
Похоже на переполненный, кошмарный вокзал в конце Света.

Роман Бёрджесса — чудесная антиутопия, на сетчатке которой, в опрокинутом виде, словно ангелы, ходящие по синеве, отражены смутные силуэты жестоких подростков из «Заводного апельсина».
Быть может, пока мы живём в глупом человеческом теле, мы обречены быть для любви и души — глупыми и жестокими подростками? Поневоле задумаешься о трагической бессмысленности искусства, религии, любви… пока мы — люди. Просто люди: само мышление человека — тоталитарно.
Если встать на голову, может и эти ангелы станут нормальными, или.. мир?
Вы пробовали читать книги, стоя на голове? Я пробовал. Трезвым.
Ощущаешь себя в мире антиутопии, где.. даже милый процесс чтения — доставляет боль (один бокал вина, это же не считается «быть пьяным»?).
Много ли людей продолжило наслаждаться чтением, если бы было разрешено читать лишь на голове?
Были бы люди, героически умиравшие, «застоявшись» допоздна, с томиком Джейн Остин, Достоевского.
А если бы так было и в сексе? Сексом бы занимались самые отважные люди. Самые.. начитанные. Или.. самоубийцы.

Бёрджесс, чуточку мой брат (он очень любит Перси Шелли и упоминает его в каждом романе), а значит даже на лёгкие недочёты в романе, я смотрю сквозь пальцы (свои).
Роман описывает мрачный мир будущего, страдающего — перенаселением.
В этом мире — беда с едой: какая-то таинственная болезнь, похожая на лунатически скитающуюся по миру одну из «семи казней господних».
В следствие чего, мораль и совесть, которые так любит восхвалять общество и рабски поклоняться им, показали своё истинное лицо: они — мораль и совесть — стали искренне и сладострастно прислуживать новому порядку, заботясь об «общем благе», идя по головам бога, души, прекрасного: вы никогда не задумывались, что забота об общем благе, может быть таким же тоталитарным и адским, как и эгоцентризм заботы лишь о себе?
Быть может, утопии, бессознательно подчёркивают одну жуткую истину: мораль и совесть — противоположны и чужды душе и любви, и в любой миг готовы принести её в жертву.
Мораль — всего лишь инструмент. Как автомат: в руках героя, он хороший, пусть и безумен по сути. В руках мерзавца — он мерзок.
Но если поклоняться инструменту.. это уже само по себе — антиутопия и идиотизм.

Читая Бёрджесса, впервые задумался о самом жутком месте в Евангелии: о тысячелетнем царстве Христа на Земле.
Не понимаю, почему его так ждут религиозные люди. Это же чистый кошмар для человека с эмпатией и.. воображением.
Через 1000 лет, это царство падёт и в людях снова проснётся зверь и снова будет кровь и бойня: человека и правда, не изменить? Или мир? Или.. бога?
Или это царство будет огорожено «куполом», и за ним будет тихо тлеть ад, или он будет в людях?
И ты словно у стенки на расстреле, ждёшь не час, не ночь.. а целую 1000 лет, что вот сейчас снова в тебя выстрелят, в спину, в висок, когда ты спишь.. и тебе и богу и милой природе, этим ласковым закатам и расцветшей сирени и новому Рафаэлю, и невинным детям..
С тобой то всё хорошо будет.. а твоим детям? Детям детей?
Это же.. ад милосердия и эмпатии, а никакое не царство Христа. Или это оно и есть?
Но я отвлёкся. Я часто буду отвлекаться.. вы не против? Как никак.. уже второй бокал вина.

Утопии жутковаты тем, что со временем, как и фантастика, они.. меняют жанр, как кожу — змея: на детектив или приключенческий реализм.
Читая в романе Бёрджесса о том (наполненным чудесным чеширским юмором, кстати, а это самый трагический и аристократический юмор, самый древний — его тайну знали Набоков, Тэффи, Достоевский, Платонов: мир погас, и лишь улыбка темноты робко светит чему-то — так влюблённый, лёжа в одинокой и тёмной постели, наплакавшись вволю, словно в мире теперь разрешено не жить, любить и быть счастливым, а только — плакать, вспоминает что-то нежное о любимой своей, и улыбка, сама появляется на его лице, как.. лунатик, как.. нечаянно зацветшая и обречённая веточка сирени в январе, и человек робко касается пальцами своей улыбки в темноте, касается как.. друга, словно бы говоря себе: я ещё существую? — третий бокал вина), как в мире грядущего — стёрты понятия: мама и папа, и заменены на демократический манер, на «родитель 1 и родитель 2», и что в этом мире — женщина, последняя живая память о боге и рае, ассоциируется с чем-то мерзким, как и бог, который был вторично распят (распяли память о нём, вверх тормашками, глумливо называя его  — Гоб: в этом перевёрнутом и извращённом мире, где даже искусство распято, ибо культивируется не красота и витальность, возбуждение чувств, а — серый покой.. и вот в этом мире, на первый план выходят из сумрака, словно призраки и морлоки, всё то, что отрицает жизнь и распинает её: на первый план выходят мерзавцы, серые и пустые люди, с угодливым мышлением роботов, гомосексуалисты.

И мораль, словно тёмный ангел, нашёптывает душе: забудь себя..  будь с нами, доверься моде и общей пользе, это — природно, это разумно и для блага людей! Стань.. гомосексуалистом, предателем, пошляком..
И разыгрывается апокалиптический маскарад, где люди меняют личности и душу, как змеи — кожу.
Так вот, читая роман, я перевернул последнюю страничку, чтобы глянуть: когда он был написан?
Я с детской доверчивостью готов был поверить, что Бёрджесс, каким-то чудом дожил до наших дней и просто описал нашу современность.

У вас никогда не было ощущения, экзистенциального, что однажды, поход в книжный, может стать не чудесным времяпрепровождением, предвосхищением счастья знакомства с новыми мирами, душами, чувствами… нет, этот поход может стать — последним в вашей жизни, словно бы вы идёте в книжный — на дуэль, или чтобы покончить с собой, не подозревая, что книга вон на той полочке, флиртующая с зардевшейся Джейн Остин — принесёт в вашу жизнь переоценку всех ценностей, и как итог — самоубийство.
Вот вы стоите у книжной полочки, улыбаетесь, листая странички. Вы ещё ни о чём не подозреваете, но вам приходит на ум странная мысль: странички перелистываются в руке, словно.. вращающийся барабан револьвера.
Мне кажется, я однажды покончу с собой, прочитав томик.. надеюсь, это будет не Джейн Остин.
С Джейн Остин хочется лежать в постели и просыпаться с ней.
Я про томик, разумеется.

Поясню мысль. Бёрджесс, гениально составил ингредиенты антиутопии (иной раз казалось, что вместе с Бёрджессом, роман писал милый Воннегут).
Фактор перенаселения в мире грядущего — сужает спектр души и манёвренность мысли, чувств — у героев — до основного, до некой последней и сияющей тайны о человеке: сбрасываются маски, и если за масками.. никого и ничего нет, кто виноват? Быть может весь ужас жизни в том.. что бог — такая же грустная иллюзия, как и.. человек.
Скажем прямо (пока всего лишь третий бокал вина) — и человек и искусство и любовь и демократия и прочие измы, прекрасны до тех пор в своём успокоительном обмане, пока есть пространство в нас и в жизни, между нами и ими, куда и они и мы, можем безнаказанно оступиться.
Если это пространство убрать.. то останется одна суть. Мрачная.

Замечали, как порой быстро и жутко, люди переобуваются на лету?
Даже в малом. Вот человек.. вегетарианец. Он гордится этим: животные, его братья..
Но вот он оказывается на пустынном острове после кораблекрушения, со своей милой собакой.
Он умирает от голода..
Останется ли он до конца верным свои идеалам? Или.. мораль-мерзавка, с ухмылочкой вновь скажет: для блага сохранения жизни, Человека… быть может людей больше нет в мире и ты один остался! Спасай себя!
Когда-нибудь, лет через 1000, морали установят памятник в виде чудовища. Есть лишь одна мораль — любовь. Всё иное — ложь, по сравнению с ней.
Люди людей пожирают, и в форме демократии и в рамках морали, а мы ещё удивляемся, что люди собаку могут съесть..

Бёрджесс, прям едко высмеивает гомосексуальность, словно бы видя в ней врага человека и жизни, но и гомосексуальность в романе, не менее едко глумится, загоняя женственность и человечность — в сумрачное гетто жизни.
Многим, эти выпады против гомосексуалистов, покажутся грубыми. Многие — удовлетворённо улыбнутся.
Поясню свою позицию.
Я не считаю, как Бёрджесс, гомосексуальность — чем-то ненормальным и извращённым.
Она — столь же ненормальна, как и поэзия, балет, мука творчества или любви.
Это одна из форм лунатизма пола, в этом ненормальном мире, где всякая норма — есть вид болезни и рабства, ибо природа, сама естественность — больна.
Кто хочет сделать гомосексуальность нормой — или глуп, или очень наивен, и Бёрджесс наглядно показывает ужасы этого.

Я к тому, что нарочитое принуждение к гомосексуальности (как в романе), порождает нелепых и трагических чудовищ пола, отрицающих самое себя и в итоге — человека, мужское и женское, разламывая пол, на тысячи гендеров, словно на атомы: это не свобода, это гибель и пола и души.
И что самое страшное (жаль, что Бёрджесс не сделал акцент на этой теме), как потом отделять подлинных гомосексуалистов, от оборотней гомосексуальности— с мясом? Упаси боже..
Если принудить всех людей заниматься балетом, пением или писать стихи — мы получим лишь кошмарный мир, населённый графоманами, певичками и… призраками в белом трико под 100 кг.
Это убьёт и балет и поэзию. И люди потом будут искренне ненавидеть поэзию и балет, вот из за таких кошмарных оборотней. Сама поэзия и балет упадут до пошлости и нелепости, искусственности, словно.. некий вид одомашненных болонок.

Это реально трагедия, когда сегодняшний гомосексуалист, просто пронизан пошлостью и непониманием самой природы мужского и женского, и его трагедия, и общества.
Слушать его, всё равно что слушать пошлую певичку, рассуждающую о том, как надо петь и учащую этому других, опошляя их души и вкус.
Иной раз кажется.. что настоящие гомосексуалисты - Пруст, Уайльд, Рудольф Нуреев, Томас Манн, Вирджиния Вулф — стали столь же редки в мире, как.. снежный человек.
Грустно, что Бёрджесс не описал эту трагедию ложного и подлинного, в романе.

Как часто бывает в антиутопиях, основная трагедия приходится на вечную мученицу — душу, или свободу.
Кто в романе — душа и свобода и поэзия? Разумеется, женщина. Очаровательная Беатрис. Фактически — Беатриче.
Бёрджесс прелестно показал, что в изувеченной морали и человечности (простите за тавтологию: мораль и человечность — уже есть формы увечия души), простая женщина, с грацией движений, милой грудью, бёдрами пышными — может выглядеть как инопланетянин.
Бёрджесс разыгрывает трагедию, на грани комедии — Божественной, на самом деле, этим лишь подчёркивая, что в основе улыбки — лежит трагедия, и по сути, нет особой границы между трагедией и комедией, впрочем, как между душой и телом (для морали — есть).

Итак, что мы имеем?
Любовный треугольник, одна из сторон которого, мерцает, как лампочка в тёмном подъезде, от куда по вечерам доносятся крики: то мужской, то женский..
У Беатрис — любовная связь.. с братом мужа.
Усугубляется эта связь, двумя забавными обстоятельствами, и ты толком не знаешь, какая из них трагическая, а какая — комическая.
Мандельштам как-то заметил своему другу Георгию ИвАнову: не понимаю, зачем люди пишут комедии. Ведь и так всё смешно!
Так и представляется, как милый Осип, истерически засмеялся после этих слов, обхватив свою кучерявую голову, ручками, оглянулся вокруг, на этот безумный мир и.. упал в обморок, на снег.

Дело в том, что любовник Беатрис — гей.
Точнее, ради карьеры и сытой жизни (и совести), он, с юности (молодец!), выдавал себя за гея, увеча свой голос приторной сладостью и мореходным вилянием бёдер (замечали, как некоторые мужчины и женщины, не имея в себе полноценной женственности или мужественности, нарочитым курсивом «полового поведения» (мачизм и т.д), пытаются восполнить это, и выглядит всё забавно и грустно: словно ребёнок стоит перед зеркалом мамы, напялив на себя её огромные туфельки, не менее огромное платье, и, как последний штрих — помада на губах: внахлёст, словно ребёнок накушался черешни: глядя на сегодняшних геев, иных мужчин и женщин, с губками в виде куриной гузки, поневоле вспоминаешь о сказке про Волка — красная шапочка — лежащего в постели бабушки.. в её одежде).

Разумеется, такой маскарад совести, для любовника не прошёл даром. Как говорится: если долго смотреть в бездну..
Боже, никогда ещё мысль Ницше, звучала столь ужасающе двусмысленно и кошмарно!
В итоге, любовника повысили, и он стал начальником полиции по рождаемости — она, грех в этом переполненном мире.
И ещё одно трагически-комическое обстоятельство: Беатрис — беременна: от мужа, или от его брата?
Иной раз, женщина зачинает, словно бы не от мужчины, а от своих нежных снов, мечты — от себя: просто так совпадает, что мужчина был рядом.
Бёрджесс любопытно обыграл в образе беременной Беатрис — гонимую Богородицу. — тут нет богохульства: в кошмарном мире, Беатрис — чуть ли не единственная нормальная женщина, потерявшая первого ребёночка и желавшая родить, вопреки запретам — для себя, под угрозой смерти.
Данный образ, экзистенциально углублен: Беатрис беременна — двойней.
Бёрджесс хотел подчеркнуть двойственную природу человека, мира и.. бога?

Или пока есть природа человека — ощущение бога или любви, всегда будет искажено и изуродовано?
Помните богохульную поэму юного Пушкина — Гавриилиада, где Мария беременеет..  не от ангела, а от демона?
Оглядываясь на историю мира, инквизицию, общаясь с некоторыми верующими и видя религиозные усердия некоторых политиков, невольно спрашиваешь себя: мы точно говорим об одном и том же боге?
Иной раз кажется, что некоторые люди.. поклоняются — дьяволу, искренне думая, что поклоняются богу.
Наверно, в этом — основной и тайный ужас утопии Бёрджесса, который он, к сожалению, лишь робко наметил.

Вы когда-нибудь пробовали играть того, кем не являетесь?
Праздный вопрос: все мы, чуточку играем. Причём, искренне: в любовь, в творчество, в дружбу, в демократию, в верующего.. в человека, и лишь у порога смерти, большой трагедии или большой любви (простите за тавтологию), мы обнажаемся до предела — до души, сбрасывая все эти маски.
Смогли бы вы ради карьеры.. или чтобы остаться живым, сыграть гомосексуалиста, не расколовшись?

Это было давно. На одной андеграундной вечеринке (электронный, клубный hardcore), я проспорил подруге — желание (иной раз безопасней спорить с Джинном, чем.. с подругой).
Весь вечер и ночь, я должен был играть.. гомосексуалиста (говорят, на неком съезде, гомосексуалисты, общим голосованием решили называться — гомосексуалы. Мол, гомосексуалист — обидно и почти медицински звучит, как нечто ненормальное. А мне нравится (у меня есть друзья гомосексуалисты) звучит так же мило, как — пантеист: есть только одна ненормальность в нашем безумном мире: нелюбовь и норма).

После того, как третий парень подошёл ко мне знакомиться с милой улыбкой, словно с цветком — подруга улыбнулась в голос.
А после того, как я пошёл в туалет, и за мной последовал мой «ухажёр» с цветком улыбки, подруга смеялась в голос, и.. даже перекрестила меня.
Наверное, это был единственный случай, когда человек идёт в туалет а его.. благословляют, как в давние времена, рыцаря — на подвиг, на битву.. с драконом.

Но и свой шанс я сорвал..
Не подумайте ничего плохого. Да и хорошего тут мало.
В одной компании, где был и тот «ухажёр» с цветком, я познакомился с очаровательной женщиной, смуглым ангелом, с удивительными глазами, чуточку разного цвета.
Она была подругой «ухажёра» моего, утешала его, за мой холодный отказ.
Она думала.. что я классический гей.
Мы с ней мило разговорились: о Борисе Виане, Бёрджессе, Цветаевой..
Ухажёр сидел в уголке дивана и ревновал, гладя меня.. по коленке, плечу: благо, гладил лишь глазами. Точнее — взглядом.

Я вошёл во вкус. Не подумайте ничего плохого: я стал играть Гамлета.. от гомосексуализма (жаль, что этого не было у Бёрджесса, с его чувством юмора и трагизма, он бы описал это — волшебно), нежно изливая смуглому ангелу, боль моей.. расколотой души.
Я говорил ей… что запутался. Что у меня ещё никогда не было женщины: одни мужчины. С мужчинами я перепробовал всё, но всегда — робким голосом школьника у доски, — я мечтал попробовать с женщиной, но стеснялся и боялся.. себя: какого это — с женщиной?
Говорят, некоторые женщины, своими ласками и любовью, могут «исцелить» гомосексуалиста..
После этих слов я отпил вино из бокала, чтобы не улыбнуться (очень хотелось).
Понимаешь — сказал я голосом гимназиста — в некотором смысле, я — девственник, и мне страшно умереть, так и не узнав: каково это — нежность женщины, тайна женщины, вкус.. женщины.

Боже! Видели бы вы, как засверкали чайные глазки смуглого ангела! Как чудесно она оправила свои волосы за правым плечом.. словно карее крылышко на миг показалось из-за плеча, словно.. нежный бесёнок.
Ухажёр ревновал. Моё лицо, плечи, грудь.. нежно гладили её взгляды. И.. его.
В ту ночь, у меня был самый фантастический секс в моей жизни: благо, с женщиной, с моим смуглым, московским ангелом.
Я никогда не видел таких вдохновенных ласк. Тогда я понял: быть геем, иногда — полезно. Бёрджесс прав.
Была в этом и тёмная оскоминка, не снившаяся и Бёрджессу: секс начался в туалете — мужском, и  продолжился уже дома у женщины.

Когда я вышел из кабинки, за которой, как сирень по весне, распускались дыхания и нежные стоны, обвивая кабинку, как на картине Уотерхауса «Душа розы» — причём, мужские стоны, ибо женщины умеют перевоплощаться —  всецело, в дыхание, так же как и в слово — в письме (так древние боги перевоплощались в ласточку, в дождь, в апрельскую травку..).
Да, когда я вышел из кабинки, счастливый и улыбающийся, словно выиграл в лотерею 1000 000 (смуглый ангел осталась приводить себя в порядок, да и не хотела выходить сразу), я встретил в туалете.. компанию геев, которые слышали всё это и думали.. что я занимался сексом — с мужчиной.
Они мне улыбались, как бы благословляя моё посвящение «в рыцари».
Я чуть не сгорел со стыда… Господи, я бы пожелал драться с драконом, чем пережить этот позор!
Хотелось деликатно, как в школе, когда опоздал на урок, постучать в кабинку и сказать: солнышко.. скажи ты им, что ты — женщина.
У моего смуглого ангела, чудесное чувство юмора, и я боялся, что она ответит мужским баском: ну разумеется, женщина — Витя.

Но я отвлёкся, тоскуя по самой красивой женщине на земле, которую утратил навсегда: по моему смуглому ангелу..
Читая Бёрджесса, не раз вспоминал слова Достоевского из Дневника писателя.. о каннибализме, что к этому всё идёт.
Фантастично? Нет..
Мы можем верить в бога, или не верить, но факт таков: мы живём, в напрочь христианском мире: в смысле — само загрустившее вещество этого мира — христианское, и быть может основная трагедия этого мира в том, что в нём  — нет бога.
Если человек не любит человека, или мир, то события начинают рабски овеществлять эту мысль, и жизнь, в образе демократии, цивилизации, социализма… начинает пожирать человека, человеческое, а потом и сам человек, начинает, словно в фотографическом негативе, пожирать человека, как «образ и подобие бога» — мрачное причащение.. в аду.
В этом плане, у Бёрджесса, вышла одна из самых сильных проработанных в этом смысле — утопий: бессмысленность войны и нелюбви.

Бёрджесс описал в романе, реальный ужас: как родители съели своего ребёнка.
И какой то мальчик удивлялся, услышав осуждение этому: мам, а почему Фрэнка, нельзя есть, а Христа — можно?
И смех и грех.. но вопрос то гениальный, в своём.. трагическом солипсизме: в своей потенции, это тупиковый путь развития науки и цивилизации, в мире — без бога и красоты.
Не так давно слышал лекцию одного учёного, умного. Но мысль он ляпнул — ужасную и идиотскую, как это часто бывает у учёных. Он и сам не понял что ляпнул, но мне, как вегетарианцу, было это грустно слышать.
Он говорил: с точки зрения науки, я не понимаю вегетарианства: почему морковку есть более милосердно, чем есть животных?
И пошутил про геноцид морковок, мол, жизнь, по сути, — едина.
Тут даже не тени фашизма, а его — коготки.

Где-то читал, как в блокадном Ленинграде, встречались влюблённые.
Признавались друг другу в вечной любви. Но настала катастрофа и нужно было выбирать: ты умрёшь, или.. любимая.
По сути, с точки зрения науки и морали, это единые молекулы и т.д. правда? Общая жизнь. Целесообразность.
Мужчина и сделал свой выбор, подлец: убил и съел любимую (она была слаба, и может сама бы умерла: ах, мораль, порой нам шепчет такие мерзости!).
Наверное, основная, утончённая прелесть романа Бёрджесса, при всех его недочётах, заключается в том, отличаясь от других антиутопий, что в его романе — само тело жизни, природа — сопричастны тоталитарному аду жизни: природа мучается вместе с человеком, и словно бы.. молится, вместе с ним: душой женщины! Её любовью!
Словно женщина — это живой и священный ковчег.
Пробудившийся ад в природе, накрывший человечество, стал лишь покорным отражением и откликом, на эгоистический ад, тоталитаризма «человеческого» — мысли нелюбви к человеку, прекрасному, истине, богу.
Словно сама природа, женщина — есть смутная мысль бога — о нас, и нас — о боге.

«Заводной апельсин», который можно отнести к жанру антиутопии – это роман, где Бёрджесс поднимает непростые нравственные вопросы. Суть этих вопросов можно свести к тому, что человек должен самостоятельно избрать добро, а не быть принужденным к нему.
В книге Бёрджесс рисует безрадостную картину Англии недалёкого будущего, где люди живут в страхе за собственную жизнь, а на улицах бесчинствуют группы молодых бандитов. Повествование ведется от первого лица главного героя, – пятнадцатилетнего подростка Алекса. Свой досуг Алекс проводит вместе со своей бандой, состоящей из 4 подростков. Они развлекаются тем, что совершают жестокие правонарушения: грабят местный магазин, избивают пожилого человека, насилуют женщину. При всей своей тяге к насилию Алекс отличается от своих друзей: он умный и в нем есть какая-то утонченность (напоминает серийного убийцу Джека из последнего фильма Триера). Алекс остро чувствует запахи человеческого тела, которые ему неприятны. И главное – это любовь к классической музыке (Баху, Моцарту, Бетховену). При этом, как признается Алекс, классическая музыка его стимулировала на разнузданность, обостряя в нем жестокие наклонности.
В книге описывается, как после ряда событий Алекс попадает в тиски новой государственной программы по перевоспитанию преступников. Заключалось она в том, что Алексу ежедневно вводят некий препарат и показывают видеоролики со сценами насилия под его любимую классическую музыку. После этого лечения Алекс на рефлекторном уровне «понуждается к добру своим собственным стремлением совершить зло. Злое намерение сопровождается сильнейшим ощущением физического страдания. Чтобы совладать с этим последним, объекту приходится переходить к противоположному модусу поведения».
Отличительной чертой книги является его язык, на котором разговаривает молодежь. По замыслу Бёрджесса, который однажды посетил Ленинград, это – смесь английского языка с жаргонным русским. В отечественном переводе Бошнякова русские жаргонизмы написаны латиницей, что поначалу может затруднять чтение.
Сам Бёрджесс в последствие давал следующее объяснение к «Заводному апельсину»:

Апельсин фрукт, напоминающий солнце, является метафорой человека, но становясь механизмом, апельсин перестает быть апельсином, фруктом, выросшим в результате естественного природного процесса.
Бёрджесса беспокоило то, что некоторые бихевиористские методики (по выработки позитивных условных рефлексов) уже нашли в 60-е годы применение в практике исправления неблагонадежного элемента (гомосексуалистов), превращая человека в некое механистическое существо. Он видел в этом покушение на свободу – свободу выбора. Так Бёрджесс объяснял:

Квинтэссенцией романа, можно сказать, являются слова:

Насилие порождает насилие.
Несколько мыслей на тему.
Сначала о форме. Подростки всегда изобретают свой язык, как ещё один способ отделить свой мир от мира взрослых. И то, как это реализовано в романе, прекрасно. Жаль только, что в основе русские слова, и для русского читателя нет того эффекта, как для англоязычного, даже если брать подход к переводу Синельщикова, ибо английский, не настолько незнаком русскому, как русский американцу. Почему взят в основу русский. Антиутопия английского мира берет в основу черты враждебного русского мира. Который также враждебен, как восточный, китайский, но более понятен.
Ещё любопытная деталь, все кто вовлечён в круг насилия предпочитают пить чай. Кофе пьёт лишь добрый герой, не от мира сего.
Но в целом получился цельный захватывающий текст.
Кроме того, непонятные-понятные слова при чтении создают некую дистанцию между героем и читателем, что для читателя приятно, ибо ассоциировать себя с героем совсем не хочется. (Герой в значении персонаж книги).
(Я помню ещё одну интересную книгу с героем-мерзавцем, это "Господа Головлёвы")
Теперь об антигерое. Рассказ от первого лица предполагает некое сочувствие к рассказчику, во-первых, его всё-таки согласились выслушать, во-вторых, о себе не говорят уничижительно, и всякие прошлые мерзостные поступки описывают с ноткой оправдания, или покаяния, или жалости к самому себе. И тут возникает противоречие, ибо сочувствовать нашему антигерою совсем не хочется.
Ни искусство, ни культура, ни литература, ни музыка, ни даже религия не могут удержать человека от бессмысленного насилия над ближним, насилия ради насилия, упоения от своих действий, воображаемых или реальных.
Насилие, которое совершает Алекс, порождает насилие, совершенное над ним со стороны государства, и потом и обычных обывателей. А что порождает насилие Алекса? Ненависть к миру взрослых, к миру который уже создан, который несправедлив к подростку, который требует от него отказаться от своей сути. Есть ли выход из этого круга насилия. Увы, пока нет. Другое дело, не все подростки находят такой выход своей ненависти к миру, но этап отторжения проходят все, в разной степени выраженности.