Записки штурмана

Эндель Карлович Пусэп и Александр Павлович Штепенко (справа) -Сколько осталось горючего в баках? - обратился Водопьянов к инженеру.

• На один час полёта, товарищ командир.
• Штурманы! Сколько времени лететь до Игарки?
• Один час две минуты, - ответил я.

  - А вам я гарантирую, что кости глупого папаши ваших умных детей будут доставлены на аэродром в целости и сохранности. (из разговора штурмана с экипажем)

  Жил был простой советский талантливый человек Александр Павлович Штепенко. Неоднократно принимал участие в полярных экспедициях в составе именитых экипажей. Летал с Михаилом Васильевичем Водопьяновым (первый пилот), второй пилот - Эндель Карлович Пусэп. Мечта у Александра Павловича была соответствующая: «составить ледовую карту всего Карского моря, прилегающих морей и частей океана.» Уже знакомые проблемы со взлетом летающей лодки, описанные в мемуарах Марины Расковой, тяжелый отрыв от воды и долгий полет над Ледовитым океаном. Не все, но почти все в таких экспедициях зависело от умения штурмана ориентироваться среди бескрайних льдов и точности его расчетов. Остров Ушакова, например, можно было обнаружить лишь рассчитав точно его место расположения и проложив к нему маршрут полета над покрытым почти всегда облаками ледником. Попутно штурман должен успевать замечать и наносить на карту разное строение льда. Штепенко даже умел распознавать за облаками границу берега и моря.

Из экспедиции их гидроплан вернулся 22 июня 1941. В день, когда в жизнь воплотились слова популярной песни того времени: «Если завтра война, если враг нападет, Если темная сила нагрянет, Как один человек, весь советский народ За свободную родину встанет.»

Вместе с Водопьяновым Штепенко отправляется на гидроплане через всю страну в Москву. Там формировалось большое соединение ночных тяжёлых бомбардировщиков дальнего действия. Были собраны лучшие лётчики со всех концов Советского Союза: лётчики полярной авиации, Гражданского воздушного флота и Дальнего Юга, Сибири, Дальнего Востока, международной линии, научно-исследовательских институтов, заводские испытатели, инструкторы авиационных школ. И снова как в книге «К победным рассветам» вживаешься в образ штурмана. «Высота шесть тысяч метров, мороз тридцать градусов, а штурман голыми руками измеряет секстантом высоту звезды, и ему не холодно. С кислородной маской на лице, со шлангом и шнуром, изогнувшись на мостике, он ловит в стёклышко секстанта бледную маленькую звёздочку, и ему кажется, что всё хорошо и что даже работать удобно.» Первые боевые вылеты на Берлин, когда никто не знает где и сколько встретится на пути эрликонов, когда отказывает один мотор из четырех, но бомбы нельзя скинуть на другую цель, ведь приказ был один: бомбить Берлин! «- Нам бомбить можно только Берлин, - сказал штурман. - Сзади нас идут корабли и будут бомбить там, где отбомбимся мы.» И весь экипаж жаждет поскорее увидеть под собою Берлин. А вокруг разрывы зенитных снарядов, от чьих вспышек можно ослепнуть… Но настоящий обстрел начнется лишь в Берлине, хотя в первый раз в это было тяжело поверить. « - Штурман, под нами Берлин. Бросай бомбы, - проговорил Водопьянов.

• Какой там Берлин. На Штеттин напоролись! - ответил зло штурман, ругая себя за такую оплошность.»

  Как оказалось, позже, обстрелы нашего самолета над другими немецкими городами по сравнению с Берлином были настолько жидковаты, что самолёт с курса не сворачивал и только штурман в журнале отмечал, что в таком-то пункте прожекторов десять, зениток двадцать, а где было меньше, и вовсе не записывал. А тем временем, «масло из разбитого мотора смешалось с керосином и лужами перекатывается внутри крыла. Эта смесь попадает на горячие части мотора, кипит, шипит и угарным дымом расходится по всему самолёту. Дым идёт кверху. Пилоты сидят выше всех, и достаётся им поэтому больше всех. Головы у них тяжелеют, наливаются свинцом. Добавлена подача кислорода, но его надолго не хватит. Свободный от вахты пилот спускается вниз, насколько позволяет кислородный шланг. Лётчикам становится всё труднее дышать, смотреть и править самолётом. Внутри ручьями льётся дождевая вода, забирается за воротник, течёт по спине. Карты и журналы намокли. Борттехники чего-то завозились у себя и зажгли яркий свет, ослепивший лётчиков. Приборов не стало видно. Машина потеряла прямолинейное движение. Пилот кричит техникам, чтобы те выключили свои огни, а техники не слышат - у них выключены телефоны. Меня прижимает к борту. Высота быстро падает, скорость растёт. Мы вываливаемся из облаков со свистом, как-то боком.»

Отбомбившись по цели, они возвращаются домой, но не дотягивают до аэродрома. И снова без штурмана никуда. У разбитой машины собрался весь экипаж. «- Вот так штука, - говорит Водопьянов, - летели-то вроде и людей в самолёте не видно было, а теперь собрались в кучу, выходит нас целый отряд. Ну, если сюда добрались, то отсюда как-нибудь тоже выберемся. Докладывай, штурман, обстановку.» Дальше они шли гуськом, следом за штурманом с компасом в руке. Штурман обязан не расставаться с секундомером. А это тяжело, когда кругом всё горит, когда самолёт виден как на ладони и по нему стреляют все, кому не лень, - очень трудно в эти минуты работать с такими вещами, как секундомер. Но это необходимо для уточнения места, где был обнаружен противник. Сбросив бомбы на цель, штурман может заниматься делами, обычными для штурмана после бомбометания: закрыть люки, записать время бомбометания и отхода от цели, привести в нейтральное положение все рычаги и приборы бомбосбрасывателя и навести порядок в кабине. Штепенко никогда не удивляется хладнокровию и спокойствию Михаила Водопьянова. А оно на самом деле было завидным: «- А кто это так стреляет? - спросил Водопьянов.

• Наши стреляют, - ответил я.
• А здорово стреляют, если бы не облака, то, пожалуй, нам бы досталось, - сказал Водопьянов.»

За ночными полетами на Берлин последовали и дневные. Вскоре будни войны настолько приелись, что у экипажа дальнего бомбардировщика и юмор появился специфический. «В моей кабине большая рваная дырка. Вторая такая же - во внутренней переборке, за которой висит угробленный этим самым осколком передатчик радиостанции. Я завидую Богданову, что ему достался этот большой с немецким клеймом осколок, - он так близко был над моей головой. Показываю на дырки и говорю ему:

• Слушай, Вася, а ведь по праву это мой осколок, он от меня ближе прошёл, чем от тебя, отдай мне его на память.
• Нет, Александр Павлович, не выйдет. Осколок пробил мне радиостанцию и порвал мне рукавицу, так что по всем законам он мой, судиться буду, но осколка не отдам, я его больше чем полчаса искал.
• Хорошо искать тебе по полчаса, имея свободное время. Выходит, мне ни один осколок так никогда не достанется?
• Ладно уж вам спорить! В плоскостях осколков хватит на всех. А кому не достанется - ведь не в последний раз по нас стреляют - успеете получить, примирил нас Водопьянов.»

  Александр Павлович мастерски и ответственно выводил свой бомбардировщик на военные цели, его коньком стали «затемнения» вражеских городов, когда точным ударом поражались электростанции. У него получалось поражать конкретный железнодорожный вагон в движущемся составе. А все потому, что он и члены его боевого экипажа делали правое дело, в отличие от немцев. Здесь уместно вспомнить товарища Сталина, который -в своем докладе сказал, что немцы сейчас стали походить больше на диких зверей, чем на людей, и что история не знает случая, когда зверь победил бы человека.

  Мемуары Александра Павловича Штепенко отличаются поразительной лаконичностью и точностью. Недаром в свой бортжурнал он записывал только то, что сам видел, что сам подсчитал, как в вахтенном журнале Витуса Беринга, на лицевой стороне которого было написано: «Пишем, что видим, чего не видим, того не пишем». Аминь