Повесть о жизни. В двух книгах. Книга 2

Не читала первые три книги, к ним я собираюсь вернуться позже. Но после чьего-то отзыва(прошу прощения, не помню, кто из сочитателей так хорошо похвалил) мне очень захотелось одесский период Паустовского прочитать в первую очередь.
Рассказывая о других, Паустовский расскажет свою жизнь. Одесса. 1920 г. Голодно, холодно, безденежье. И выкручивайся как хочешь. И выкручивались. Голодные репортеры, журналисты, которые хотят работать способны на многое. Просто удивительную "аферу" провернули с информационным отделом. Красиво, нагло. По-одесски. И не удивительно, что именно Одессу Ильф и Петров выбрали для Остапа Бендера родиной. В другом месте просто не смог бы появиться такой виртуоз авантюр. Но пока на дворе 1920 год и Ильф пока еще не писатель, а электрик, монтер.
Голодное время. Фанерный лабиринт и листы денег. Да, зарплату давали листами, а уже на купюры режьте сами или дайте детям- пусть развлекутся. Основная еда - яичная каша, горелый хлеб и мидии. За воду тоже приходилось платить. А вот дрова - воровали.Всего не накупишься.
В то время в Одессе было более-менее спокойно - она была отрезана от войны. Но и спокойствие все равно было относительным.
Также Паустовский расскажет о своей работе в "Моряке". Наверное, рассказ о полотняных удостоверениях для меня стал самым неожиданным - не слышала раньше о таких удостоверениях. А еще о том, как в Одессе скрывали речь Ленина и как нагло украли набор из другой газеты.
А еще просто незабываемо написал о Бабеле. О том, как он пишет.Непростая судьба Бабеля, почти забытого.
Или о Блоке. О новости об его смерти...
Расскажет о своем отпуске в Овидиополе. И как неожиданно ему прямо на голову свалилась девочка Кира и как иногда трудно им пришлось. И как бывают добры люди.
Так и хочется написать здесь о каждом рассказе, истории хоть пару слов. Просто поразительно, как так можно писать?! Все знакомые слова, без наворотов и красивостей, а так проникновенно написано. Каждая строчка - прямо в сердце.
Красавица Одесса и бескрайнее синее море - они прекрасны и незабываемы. Эта книга пахнет солью, йодом и морем. Прекрасная книга.

Четвёртая часть «Повести о жизни» Константина Паустовского предлагает нам зрелый и стойкий взгляд на мир, окружавший автора. В отличие от предыдущих частей, здесь исчезает теплота семейных связей и глубокие интроспекции — романтика, некогда представляемая детской безмятежностью, обретает суровые и реалистичные черты. События, разворачивающиеся сто лет назад, описаны с поразительной ясностью и актуальностью. Язык Паустовского поражает своей выразительной простотой, благодаря чему чтение приносит истинное удовольствие.

Книга наполнена комическими моментами, что становится неожиданным и приятным открытием. Отсылки к произведениям Ильфа и Петрова, Булгакова создают атмосферу, насыщенную бюрократическим абсурдом и политическими конфликтами, и позволяют глубже осмыслить дух эпохи. Если в начале произведения ещё слышны отголоски радости, то к концу они становятся всё более редкими, уступая место доминирующему чувству отчаяния, реальность становится полной страданий: голода, холода и повседневных затруднений, и жестокая правда о человеческих мучениях вызывает сильные эмоциональные отклики. У персонажей Паустовского есть чему поучиться: прежде всего, радости жизни. Люди сталкивались с гораздо более сложными условиями жизни, чем те, в которых мы находимся сегодня, и создаётся ощущение, что они не жаловались на каждом шагу о том, как всё плохо, и что всё только ухудшится. Они просто жили своей жизнью в том времени и тех обстоятельствах, которые им были даны, и старались улучшить ситуацию, насколько могли.

Паустовский виртуозно переносит читателя в атмосферу своего произведения. Его стиль и ритм варьируются: иногда текст течёт плавно, словно величественная река, а порой ускоряется, увлекая за собой. Это непредсказуемое движение создаёт ощущение, будто сам становишься активным участником описываемых событий.

Мне нравится, как «Повесть о жизни» открывает интересные аспекты бытия в зарождающемся Советском Союзе. Удивительно, что в тот период ещё существовала возможность свободного самовыражения и писательства на разнообразные темы, а террор, который в дальнейшем обрушится на страну, оставался в тени. Книга ярко отображает значение литератора в советской действительности: ожидания от той эпохи, хоть и не оправдались, всё ещё были высокими. Судьбы друзей Паустовского, таких как Бабель, полны трагизма — его расстреляли, а творчество оказалось почти забытым. Тем не менее, в эпоху оттепели его талант вновь был признан, и работы вернулись в печать. К сожалению, Булгаков не имел такой же удачи — его произведения долгое время оставались в тени. С особым вниманием читала про Эдуарда Багрицкого, стихотворения которого очень люблю.

Несмотря на все испытания, «Время больших ожиданий» Константина Паустовского остаётся великолепным художественным произведением, которое продолжает вдохновлять и будить глубокие размышления.

Нет, ну мне реально в последнее время попадаются книги о предреволюционных и революционных событиях в Украине. Интересно, сколько мне еще предстоит прочитать о соседней стране? Вот и очередная, уже четвертая повесть Паустовского из "Книги о жизни" продолжает знакомить нас с жизнью в Одессе и Севастополе.

Напомню и повторю - все повести из "Книги о жизни" являются чистой воды автобиографией. Точнее чистейшей воды, незамутненной, родниковой, без примесей. Той, которую испив один раз, не забыть вовек. Вот и я в очередной раз покорен публицистическим стилем, простотой, образностью и выразительностью языка Паустовского.

На мой взгляд "Время больших перемен" интереснее трех предыдущих книг, хотя и те - самородки. Во-первых здесь наиболее близкая для меня тема. Паустовский стал сотрудником газеты, и не просто газеты, а портовой. Читай - производственной. Я сам почти всю жизнь работал в производственной журналистике, и мне было невероятно интересно узнать, как делалась такая газета едва ли не век назад. А это было невероятно, скажу я вам. Кругом разруха. Нормальной бумаги нет. Газету печатают на чайных бандеролях, и она пользуется бешеной популярностью.

Кроме полотняных удостоверений и бандерольной бумаги, у "Моряка" была еще третья особенность - множество преданных газете сотрудников, не получавших ни копейки гонорара. Они охотно довольствовались ничтожными выдачами натурой.

Выдавали все, что мог достать Кынти: твердую, как булыжник, синьку, кривые перламутровые пуговицы, заплесневелый кубанский табак, ржавую каменную соль (она тут же, в редакции, таяла, выпуская красный едкий тузлук) и обмотки из вельвета.

Да, это ведь удивительно - начало двадцатых. Очень сложная ситуация в стране. А Паустовский пишет об этом не скрывая правды, но все равно получается очень романтично, и невольно жалеешь, почему например в той редакции, где я сейчас работаю, нет таких заводил, нет столь энергичных людей, как в одесском "Моряке". И почему при достаточной свободе творчества и не сильно сжатой авторской позиции мы не можем сделать такую газету, которую как "Моряк" расхватывали в считанные часы, а то и минуты. Да, не постесняюсь - издание, где я имею честь работать, пользуется любовью и уважением среди обычных железнодорожников. Говорю честно без всяких украшательств. А вот ажиотажа нет. Чего нам не хватает? Голода? Трудностей? Дефицита бумаги? Или нехватки зарплаты?

Ой, свят-свят. Господи прости, сейчас накаркаю, типун мне на мой длинный язык и молотом по пальцам с клавиатурой вместе!

Да, история, как делали газету, как писали и о чем писали - это безумно интересно. Но не менее безумно - и рассказ об Одессе, ее непередаваемом быте, менталитете одесситов того времени. Я никогда не был в Одессе. Я никогда не был на море (финский залив в Питере не в счет). Но я словно лично знаком с одесситами, с украинцами и со старыми евреями, и кажется, иногда начинаю говорить их языком. Я словно побывал на море и померз с Паустовским от жесткого норда, вдохнул соленый воздух. Походил по базару, остался в дураках или сам кого-то надул.

Подлинное ощущение моря существует там, где морские запахи окрепли на длительной и чистой жаре. К примеру, в Ялте этих запахов почти нет. Там прибой пахнет размякшими окурками и мандариновыми корками, а не раскаленными каменными молами, старыми канатами, чебрецом, ржавыми минами образца 1912 года, валяющимися на берегу, пристанскими настилами, поседевшими от соли, и розовыми рыбачьими сетями.

Так морем пахнет только в таких портах, как Керчь, Новороссийск, Феодосия, Мариуполь или Скадовск.

Наконец в повестях Паустовского привлекает ненавязчивая философия. Она не давит, она не довлеет. Она тонка, и тем не менее ее нельзя не принять.

Так писал Паустовский, и я верю, что он не совершил меньше.

Тяжёлым было это время ожиданий для писателя и его окружения в те далёкие постреволюционные времена голода, холода и блокады, в котором оказалась Одесса - город, где он поселился на время, убегая из Киева от призыва в белый отряд. Мне тоже было тяжело, но одновременно и легко читать эту уже четвёртую часть "Повести о жизни". Нагнетание тяжёлой жизни увеличивало свой градус, как ни старался скрыть это Паустовский в своём простом и не очень эмоциональном повествовании. Но по-прежнему, каждое его предложение попадало в сердце.

Быть может, он позаимствовал эту манеру письма от Бабеля, который истязал себя чисткой текстов своих сочинений, изматывая себя до полусмерти, и делился своим взглядом на писательство с другом, Костей? Эта часть повести была просто поразительна для меня, потому что она приоткрывала некое таинство писательской кухни. Вычищать свой текст от ненужных эпитетов и метафор, которые опутывают читателя своими ненужными вязкими цепями, создавая некую ненужную субстанцию, в которой точность попадания сути сбивается и меняет восприятие. А уж как Бабель предостерегал от причастий и деепричастий! Я зачитывалась. Однако, с этим можно и поспорить. Я, например, люблю кружевной язык и получаю от него эстетическое удовольствие, поэтому при всей моей любви к Паустовскому, мне в такой подсушенной манере часто не хватает его личной эмоциональной наполненности. И всегда хочется его доспросить - а что Вы здесь почувствовали, а что здесь? Ну поделитесь, не жадничайте...

Я думаю, что время и место, где живёт писатель, имеет не последнее значение и всегда ложится некой тенью на творчество... Насколько я знаю людей прошлых поколений, многие из них стесняются собственной сентиментальности, мягкости, поэтической многословности и часто называют такие черты прекраснодушием, стыдясь их. Что ж, у всех свои причины окрашивать индивидуальность в личный неповторимый оттенок. А время, повторюсь, действительно было жёсткое. Нужно было как-то выживать в условиях голода и материальной скудности. Но при этом продолжать трудится, желать, мечтать, творить и верить в светлое будущее своей родины. И им всем это так или иначе удавалось, удивительно. Страна была разрушена, и сколько времени нужно было для восстановления? Только твоей собственной жизни всегда безразлично, она ведь идёт и жаждет...

И тут меня просто поражало, как молодой Паустовский умудрялся быть счастливым. И счастье ему часто приносило созерцание и уединение - та почва, где, я думаю, зарождалось писательство. Он ценил те минуты, когда можно было созерцать море, которое обожал всем сердцем. Однажды даже поселился в заброшенной даче и каждый день бродил в окрестностях, пропитываясь насквозь морским ароматом. Но это уединение таки нарушила маленькая девочка, о которой пришлось заботиться, как отцу. Это неповторимые строчки повести трогают до глубины души...

А также я очень впечатлена его путешествием в Севастополь на старом "Димитрии". Это жуткие несколько дней, когда шторм и скрип старого разваливающегося судна вызывают непрекращающийся страх смерти в ледяной пучине. Бунт на корабле, жуткие условия, и наконец голодный и холодный Севастополь с одной буханкой хлеба и несколькими стаканами козьего молока. Бесконечное недоедание вызывает в голове писателя даже некое помутнение в восприятии, которое выражается в опасном для жизни брождении по бандитским улицам Ялты, когда он в темноте натыкается на дом Чехова...

Конечно, я выделила самые запоминающиеся по эмоциональности эпизоды данной части - то, что отозвалось именно у меня и, наверное, надолго запомнится. Но ведь она пестрит и другими, не менее интересными одесскими событиями, связанными с работой в редакции "Моряка", вращением в литературном обществе той эпохи, продолжающейся послереволюционной борьбой среди населения. И такое отрывчатое изложение, часто свойственное именно биографиям, немного диссонирует с моим вкусом к тексту. Что ж... Хорошо, что у Паустовского я всегда могу найти своё, которого гораздо больше...

"В жизни мне пришлось много действовать. Действие все время передвигало жизнь из одного положения в другое, вело ее по разным руслам и поворачивало под разными, подчас причудливыми углами.
Но в этом не было ни суеты, ни лишних разговоров, ни беспорядочного общения с любыми людьми.
Наоборот, действие соединялось с жаждой наблюдений, разглядыванием жизни вблизи, как сквозь лупу, и стремлением придавать жизни (в своем воображении) гораздо больше поэтичности, чем это было на деле.
Я невольно подцвечивал и подсвечивал жизнь. Мне это нравилось. Она от этого наполнялась в моих глазах добавочной прелестью.
Даже если бы я очень захотел, то не мог бы уничтожить в себе это свойство, ставшее, как я понял потом, одной из основ писательской работы.Может быть, поэтому писательство сделалось для меня не только занятием, не только работой, а состоянием собственной жизни, внутренним моим состоянием. Я часто ловил себя на том, что живу как бы внутри романа или рассказа.
Вот это желание рассматривать жизнь сквозь увеличительное стекло сильно захватило меня в Одессе и было, безусловно, связано с шатанием по порту и с безмятежными часами, проведенными на Австрийском пляже."

Пятая, предпоследняя книга большой "Повести о жизни", в которой Паустовский рассказывает о своей жизни на Кавказе. И на мой взгляд, книга получилась хуже, чем все остальные. Не говорю "худшая", не говорю "плохая". Просто хуже, и поэтому я ставлю книге четыре балла. А жаль, откровенно говоря - "Повесть о жизни" я считаю образцом публицистического творчества.

Что же мне не понравилось? Вы не поверите - природоописания.

Вообще, чем дальше читаю произведения этого автора, тем больше признаю крайнюю ошибочность высказываний, что его творчество посвящено природе. Мне кажется, что так говорят только те, кто из всего списка его произведений читал только "Мещёрскую сторону". Конечно, в другие его произведениях описание природы занимает далеко не последнее место. Но все-таки в них больше людей, чем берез, озер, ромашек, дятлов, стрекоз и осенних холодных дождей.

Конечно же, в "Броске на юг" писатель имел полное право уделить несколько страниц климату Сухума или горам Грузии, тем более, что и в предыдущих книгах он рассказывал об особенностях тех мест, куда швыряла его судьба. Но там это было все-таки мимоходом. Здесь же автор начинает увлекаться описанием городов и окрестностей, и из его повествования впервые выпадают люди и события, которые его сопровождали.

А событий было не мало. Прожив немалое время в Одессе, Паустовский наконец "снимается с якоря", плывет по морю и высаживается в Сухуме. Юг - это совсем другая жизнь, и совсем другие люди, к которым ему приходится привыкать. Несколько раз он рискует собственной жизнью, и в каждой передряге остается живым. Ещё успевает наслаждаться жизнью, пить маджарку, долго и муторно болеть малярией, перебраться в Батум, издавать рабочую газету... И даже немного побыть беспечным.

И так далее, так далее. Евреи, русские, абхазы, осетины, турки, грузины, украинцы. Юг. Бурная жизнь с особым темпераментом, таким романтическим, что от прочтения одного кружится голова.

Предыдущая книга, "Время больших ожиданий" была мне интересна тем, что я в ней видел Паустовского-газетчика, журналиста, участвующего в издании рабочей газеты. Это был чисто профессиональный интерес. В "Броске на юг" газеты мы видим мало. Зато много разнообразнейших характеров и личностей, очень интересных и своеобразных. Почитайте, и вы узнаете о высокой любви старика к молодой девушке, о картинах на клеенках и кровной мести. В обычных людях Паустовский находит что-то очень интересное.

Если бы только не излишнее для жанра и темы природоописание...

Особенности требовательного отношения Паустовского к литературному языку таковы, что он эти требования в первую очередь обращает на своё собственное творчество. И потому читать прозу автора удивительно просто. Просто и легко. Легко и приятно. Приятно и заманчиво. Вот порой встречаются люди, которые позиционируют себя как перфекционисты. Думается мне, что Паустовский тоже в некотором смысле перфекционист, потому что при чтении этой небольшой автобиографической повести, состоящей из связной серии коротеньких рассказов, несколько раз приходило в голову вот это самое иностранное словечко — perfect — литературный слог автора практически совершенен, слова выверены и точны, мысли сформулированы чётко и закончены, описания красочны и легко вызывают видеоряд. Третья прочитанная мной книга автора, и третье попадание в десяточку.

Книга не менее интересна и с точки зрения сюжета. Хотя наверное сложно называть сюжетом автобиографические записки и воспоминания, сделанные спустя почти 40 лет...
Двадцатые годы. Закавказье. Меньшевистская Грузия. Перелом и смешение эпох. Смешение старых и новых типов отношений между людьми. Мелкие, но яркие бытовые зарисовки. Интересные и колоритные люди. Громкие известные имена — Пиросманишвили, Бальмонт... Знаменитая романтическая история-легенда о "миллионе алых роз", преподнесённых влюблённым художником Пиросмани своей любимой (но не любящей) женщине... Собственная романтическая история...

Не знаю, совершил ли я ошибку, прочитав сразу повесть пятую, вместо того, чтобы читать это жизнеписание Паустовского в хронологическом порядке. Важно, что книга мне понравилась, и что сохранилось и умножилось желание прочитать цикл целиком.

Несправедливо долго откладывала я чтение этой замечательной книги. Предыдущие четыре из цикла «Повесть о жизни» прочла с великим удовольствием, такие же чувства вызвала и эта книга. И если бы можно было дать отзыв о книге словами самого автора, то я бы выразилась так: «Я хотел рвать жизнь охапками, как рвут весной сирень, хотел, чтобы мои дни никогда не повторялись и для меня хватило бы всех удивительных людей, стран и событий, какие только существуют на свете». Всё так: удивительные дни, удивительные события, удивительные люди. Удивительные потому, что писатель умел удивляться.

Паустовский и эпоха. Не автобиография, не документ, скорее свидетельство пережитого. Свидетельство, иногда не совпадающее с реальностью (и об этом автор сам упоминает в своих письмах), но от этого не потерявшее своё значение для читателя. Немного приукрашено, немного нафантазировано, немного причёсано и идеализировано, чуточку спрятанное. С достоверными реалиями времени. Кто-то критикует Паустовского за это, говоря, что он изобразил жизнь, какую бы хотел прожить. Но ведь это скорее всего к чувствам писателя, к его ощущениям. А фактического в книге, думаю, много. Невозможно написать так хорошо о том, чего не видел и не знал. Ощущение сопричастности во всём.

Паустовский и сын.Пока читала, думала, если бы я была наследником известного писателя, смогла бы я так скрупулёзно и точечно собирать, сохранять и отстаивать каждую строчку своего отца. В предисловии и комментариях Вадима, сына писателя, не только любовь к отцу, но и трогательная забота к его творчеству. Иногда слишком трепетная.

Паустовский и Абхазия. Ещё не были в Абхазии – почитайте Паустовского. Влюбитесь раз и навсегда. Время нелёгкое, но для писателя красота страны не скрывается под ворохом первичных забот о жизни и животе. Томные, солнечные, сочные описания природы: горы-верблюды, кристалл озера, кудрявые мандариновые сады, холодные кисти винограда. И люди. Люди в духанах, на площадях, на базарах, на тенистых террасах, на уплывающих фелюгах. Любимые, друзья, знакомые и прохожие - это ушедшая эпоха и атмосфера книги, это яркие ожившие на станицах книги образы.

Паустовский и голод. Грустная тема, не раз автор будет писать о том, как страдают от голода близкие ему люди. Ну, время такое, скажете вы - многие голодали. Но удивительные люди словно живут по известной поговорке: «Художник должен быть голодным». Кажется, голод телесный даёт простор голоду духовному, и они творят, выдумывают, пробуют. Рождаются творческие союзы, реализуются самые отчаянные проекты. Нет места унынию – есть радость жизни. Ура авантюризму и смеху над сами собой.

Паустовский и вино.Пьют в книге не то чтобы много, но вкусно и весело. Мне, как резиденту «Трактира «Чердак» не возможно было пройти мимо маджарки, водки с коровой и виноградного «Изабеллы» с испанским вкусом.

Паустовский и дневники.Как можно из простого набора отдельных фраз создавать шедевр памяти.

Согласна, это для меня обрывки воспоминаний, и поначалу перечисление чужих вех чужой жизни абсолютно не понятны. Тем более, что первые книги прочитаны давно и некоторые события уже не помнятся. Потом начинается узнавание. В каких-то обрывочках мыслей мелькнёт эпизод, который сохранила твоя память. а потом уж, когда дойдёшь до записей по последней книге – там прямое попадание и всё тот же вопрос: как? Как из простых слов, написанных через запятую, рождается песнь жизни?

Паустовский и любовь. И хотя в книге будет немало сказано о любимых и любящих, я о другом. О любви Паустовского к жизни, о его умении пить эту жизнь большими глотками и ощущать небывалый её вкус.

Паустовский и язык.Просто, изящно, красиво, чисто, свежо, интеллигентно. Классический и вкусный язык Паустовского – особое достоинство книги. Невозможно не почувствовать, не услышать и не увидеть то, о чём пишет мастер слова. Книга бурлит, звенит, поёт, источает ароматы, пускает солнечные зайчики. Живая, эмоциональная книга.

Паустовский и я.Книга затянула, очаровала, обрызгал солёными каплями моря и затянула в приключения.  Я в читательском восторге, наслаждаюсь любимым автором и жду встречи с шестой книгой цикла. Присоединяйтесь.

Осталась за спиной пятая книга из цикла "Повесть о жизни", оставив после себя в душе след той самой сладкой истомы. В предисловии к книге автор пишет:

и затем:

Это синопсис. Да, автор , убегая от холода и голода вначале в Одессе, потом в Крыму, убегает на Закавказье. Вначале Сухум, потом Батум, далее Тифлис и есть еще небольшое отступление на Эривань. Я был в Абхазии, грузии, Батуми и Тбилиси, и эти места оставили в душе неизгладимый след, насколько это возможно во время краткосрочного отпуска. Да, описания в книге несколько разнятся с теперешней действительностью, но ведь и теперь есть разные Батуми и Тбилиси. Я вот тоже живу в древнем и самом красивом городе Беларуси. Да, центр вылизан, разукрашен и расцвечен гирляндами, цветами и вывесками многочисленных кафе. Я не люблю ходить по этим улицам в людской толчее . Если мне надо перейти из пункта А в пункт Б в центре, то я выберу такой маршрут, где не будет людей, где история застыла, где на фасадах зданий остались старые деревянные резные двери, через живописные дворики, где камень соприкасается с деревом. Я погружаюсь с головой в эту атмосферу давно минувших дней. Я думаю, что и в Абхазии и в Грузии сохранилось много таких мест. Просто нужно время и хороший проводник.

Кроме мест и природы, у Паустовского много встреч и интересных людей. Не буду все перечислять, скажу лишь , что здесь есть место и лейтенанту Шмидту и художнику Пиросмани. Вы знаете историю или даже предысторию песни "Миллион алых роз"? Не знаете? Тогда вам сюда. История этой любви очень красиво описана в книге.

P.S. И таки да, есть одна ложка дегтя. После прочтения захотелось посмотреть какой-нибудь фильм про Паустовского. Рандомный выбор остановился на истории отношений с тремя его женами. Батюшки святы. Может я ошибаюсь, но в предыдущих книгах, сколько я помню, не упоминалось о женах. Были какие-то детские влюбленности, и его настоящая и единственная любовь, по его словам, умерла от тифа в Первую мировую войну. Как оказалось, и вовсе она не умерла, они поженились, она родила ему сына и сопровождала его в этой поездке по Закавказью. Да и отношения с Марией вовсе не закончились одним лишь благославлением. Ну да ладно. Простим это гению. В конце концов жизнь намного сложнее, да наверное, и скучнее придуманных сюжетов.

Эта часть «Повести о жизни» Константина Паустовского оказалась по-настоящему живой, интересной и очень быстрочитаемой. Перед нами — небольшой, всего несколько месяцев 1922 года, но невероятно яркий и насыщенный период из жизни писателя. И что особенно приятно — действие разворачивается на Кавказе! Ведь, как известно, все великие писатели просто обязаны побывать на Кавказе!)) Абхазия, Аджария, Грузия, а также небольшие воспоминания об Армении и Азербайджане — всё это описано Паустовским с такой сочностью и живостью красок, что словами передать сложно. К счастью, мне недавно довелось побывать в Абхазии и увидеть собственными глазами эти величественные горы, прозрачные озёра, шумные водопады и гостеприимных людей. И могу с уверенностью сказать — описания Паустовского абсолютно правдивы и достоверны.

В книге прекрасно сочетаются шикарные пейзажи, тонкий юмор, характер горцев — порой свирепый, но всегда искренний — и настроение людей того времени. Как вы понимаете, и тогда жизнь на Кавказе была непростой, и сейчас, к сожалению, ситуация остаётся сложной. Это добавляет особой глубины повествованию, заставляя задуматься о вечных ценностях и судьбах людей.

Особое удовольствие доставило мне описание всем известной истории о знаменитом грузинском художнике Нико Пиросмани. Хотя я недавно читала отдельную книгу о нём Валериан Маркаров - Легенда о Пиросмани , в «Броске на юг» нашлось место для новых, малоизвестных фактов. Например, момент, когда Паустовскому посчастливилось жить в доме собирателя картин Пиросмани, видеть знаменитые «клеенки» художника, жить в комнате, буквально заполненной картинами с пола до потолка — это ощущение словно переносит читателя в самую гущу художественного мира начала XX века. А история прекрасной любви Пиросмани к певице и актрисе Маргарите преподнесена так трогательно и красиво, что вновь убеждаешься в величии стихов Андрея Вознесенского и в силе песни в исполнении Аллы Пугачёвой.

Кроме того, книга наполнена множеством других интересных историй и встреч, которые не хочется пересказывать, да и не стоит — их стоит прочувствовать самому. Паустовский мастерски передаёт атмосферу времени и места, заставляя читателя прожить эти мгновения вместе с ним. «Бросок на юг» — это не просто воспоминания, а настоящее путешествие в прошлое, наполненное светом, эмоциями и глубокими размышлениями.

Рекомендую эту книгу всем, кто любит живую, насыщенную прозу и хочет прикоснуться к истории и культуре Кавказа через призму талантливого автора. Однозначно — 5 из 5!

"Время больших ожиданий" – это не просто хроника голодного и холодного времени, но и портрет эпохи, запечатленный сквозь призму личного восприятия. Паустовский умело сочетает бытовые зарисовки с размышлениями о литературе и искусстве, создавая многогранное полотно жизни. Одесса предстает городом контрастов, где на фоне всеобщей нищеты еще теплится культурная жизнь, где люди продолжают мечтать и творить, несмотря ни на что.

Особое внимание автор уделяет своим встречам с другими писателями, в частности, с Исааком Бабелем. Эти эпизоды наполнены теплотой и уважением к таланту коллеги. Паустовский не только восхищается мастерством Бабеля, но и пытается понять его творческий метод, его взгляд на мир. Это не просто портретные зарисовки, а попытка проникнуть в суть творческой личности.

Вопрос о достоверности некоторых эпизодов, безусловно, имеет право на существование. Мемуарная проза часто грешит субъективностью и вольным обращением с фактами. Однако, даже если какие-то истории и были приукрашены или придуманы, это не умаляет художественной ценности книги. Важно помнить, что "Время больших ожиданий" – это не документальная хроника, а художественное произведение, основанное на личных воспоминаниях.

В целом, "Время больших ожиданий" – это яркая и запоминающаяся книга, которая позволяет читателю окунуться в атмосферу Одессы 1920-х годов, почувствовать дыхание времени и прикоснуться к миру литературы и искусства. Несмотря на некоторые сомнения в достоверности отдельных эпизодов, книга оставляет глубокое впечатление и заставляет задуматься о ценности жизни и творчества.