Рецензия на книгу

• 

  litera_T15 декабря 2025 г.

  Счастье не хочет ждать...

  Тяжёлым было это время ожиданий для писателя и его окружения в те далёкие постреволюционные времена голода, холода и блокады, в котором оказалась Одесса - город, где он поселился на время, убегая из Киева от призыва в белый отряд. Мне тоже было тяжело, но одновременно и легко читать эту уже четвёртую часть "Повести о жизни". Нагнетание тяжёлой жизни увеличивало свой градус, как ни старался скрыть это Паустовский в своём простом и не очень эмоциональном повествовании. Но по-прежнему, каждое его предложение попадало в сердце.
  
  Быть может, он позаимствовал эту манеру письма от Бабеля, который истязал себя чисткой текстов своих сочинений, изматывая себя до полусмерти, и делился своим взглядом на писательство с другом, Костей? Эта часть повести была просто поразительна для меня, потому что она приоткрывала некое таинство писательской кухни. Вычищать свой текст от ненужных эпитетов и метафор, которые опутывают читателя своими ненужными вязкими цепями, создавая некую ненужную субстанцию, в которой точность попадания сути сбивается и меняет восприятие. А уж как Бабель предостерегал от причастий и деепричастий! Я зачитывалась. Однако, с этим можно и поспорить. Я, например, люблю кружевной язык и получаю от него эстетическое удовольствие, поэтому при всей моей любви к Паустовскому, мне в такой подсушенной манере часто не хватает его личной эмоциональной наполненности. И всегда хочется его доспросить - а что Вы здесь почувствовали, а что здесь? Ну поделитесь, не жадничайте...
  
  Я думаю, что время и место, где живёт писатель, имеет не последнее значение и всегда ложится некой тенью на творчество... Насколько я знаю людей прошлых поколений, многие из них стесняются собственной сентиментальности, мягкости, поэтической многословности и часто называют такие черты прекраснодушием, стыдясь их. Что ж, у всех свои причины окрашивать индивидуальность в личный неповторимый оттенок. А время, повторюсь, действительно было жёсткое. Нужно было как-то выживать в условиях голода и материальной скудности. Но при этом продолжать трудится, желать, мечтать, творить и верить в светлое будущее своей родины. И им всем это так или иначе удавалось, удивительно. Страна была разрушена, и сколько времени нужно было для восстановления? Только твоей собственной жизни всегда безразлично, она ведь идёт и жаждет...
  
  И тут меня просто поражало, как молодой Паустовский умудрялся быть счастливым. И счастье ему часто приносило созерцание и уединение - та почва, где, я думаю, зарождалось писательство. Он ценил те минуты, когда можно было созерцать море, которое обожал всем сердцем. Однажды даже поселился в заброшенной даче и каждый день бродил в окрестностях, пропитываясь насквозь морским ароматом. Но это уединение таки нарушила маленькая девочка, о которой пришлось заботиться, как отцу. Это неповторимые строчки повести трогают до глубины души...
  
  А также я очень впечатлена его путешествием в Севастополь на старом "Димитрии". Это жуткие несколько дней, когда шторм и скрип старого разваливающегося судна вызывают непрекращающийся страх смерти в ледяной пучине. Бунт на корабле, жуткие условия, и наконец голодный и холодный Севастополь с одной буханкой хлеба и несколькими стаканами козьего молока. Бесконечное недоедание вызывает в голове писателя даже некое помутнение в восприятии, которое выражается в опасном для жизни брождении по бандитским улицам Ялты, когда он в темноте натыкается на дом Чехова...
  
  Конечно, я выделила самые запоминающиеся по эмоциональности эпизоды данной части - то, что отозвалось именно у меня и, наверное, надолго запомнится. Но ведь она пестрит и другими, не менее интересными одесскими событиями, связанными с работой в редакции "Моряка", вращением в литературном обществе той эпохи, продолжающейся послереволюционной борьбой среди населения. И такое отрывчатое изложение, часто свойственное именно биографиям, немного диссонирует с моим вкусом к тексту. Что ж... Хорошо, что у Паустовского я всегда могу найти своё, которого гораздо больше...
  
  "В жизни мне пришлось много действовать. Действие все время передвигало жизнь из одного положения в другое, вело ее по разным руслам и поворачивало под разными, подчас причудливыми углами.
  Но в этом не было ни суеты, ни лишних разговоров, ни беспорядочного общения с любыми людьми.
  Наоборот, действие соединялось с жаждой наблюдений, разглядыванием жизни вблизи, как сквозь лупу, и стремлением придавать жизни (в своем воображении) гораздо больше поэтичности, чем это было на деле.
  Я невольно подцвечивал и подсвечивал жизнь. Мне это нравилось. Она от этого наполнялась в моих глазах добавочной прелестью.
  Даже если бы я очень захотел, то не мог бы уничтожить в себе это свойство, ставшее, как я понял потом, одной из основ писательской работы.Может быть, поэтому писательство сделалось для меня не только занятием, не только работой, а состоянием собственной жизни, внутренним моим состоянием. Я часто ловил себя на том, что живу как бы внутри романа или рассказа.
  Вот это желание рассматривать жизнь сквозь увеличительное стекло сильно захватило меня в Одессе и было, безусловно, связано с шатанием по порту и с безмятежными часами, проведенными на Австрийском пляже."
  
  

  58

  341