Мемуары Муми-папы

— Зверок-Шнырок в слезах, — укоризненно сказал Юксаре. — Привидение нарисовало на его банке череп с костями и написало: «ЯД», и теперь Зверок-Шнырок сам не свой и говорит: «Яд — это отрава, так называют жён, а я до сих пор не женат и, стало быть, уже никогда не женюсь».

Муми-папа пошёл дальше к мысу с позолоченной шишкой под мышкой слева и мемуарами под мышкой справа.
— Я был бедовый парень в молодости, — сказал он сам себе. — И не так уж я плох и сейчас! — добавил он и ликующе притопнул по песку ногой.

Я постоянно окружён массой важных, значительных вещей, их надо пережить, обдумать, освоить, у меня столько возможностей, что волосы встают дыбом, когда подумаю о них, но средоточие всего — я сам, и, естественно, главнее меня нет никого на свете.
Теперь, после всего пережитого, меня гнетёт сознание, что эти возможности уже не столь многочисленны, как были тогда. И я задаю себе вопрос: отчего это? Но уж средоточием-то всего я не перестаю быть, и это меня утешает.

На рассвете, когда Фредриксон сменил меня у руля, я обмолвился вскользь об удивительно полном отсутствии у Юксаре интереса к тому, что его окружает.
— Гм, — сказал Фредриксон. — А может, наоборот: он интересуется всем? Спокойно и в меру. Мы интересуемся чем-то одним-единственным. Ты хочешь кем-то стать. Я хочу что-то создавать. Мой племянник хочет иметь. А Юксаре просто живёт.

— Хатифнатты, — сказал Фредриксон. — Идут под парусами, наэлектризованные.
— Хатифнатты, — взволнованно прошептал я. — Всё в пути да в пути и никогда никуда не приплывают…
— Заряжаются электричеством в грозу, — сказал Фредриксон. — Жгутся, как крапива.
— И пускаются в разгул, — добавил Юксаре.
— В разгул? — спросил я, уже заинтригованный. — Как это?
— Точно не знаю, — ответил Юксаре. — Говорят, вытаптывают огороды и пьют подсолнечное масло.

— Ты счастлив? — спросил я.
— Здесь хорошо, — смущённо пробормотал Фредриксон (из чего я заключил, что и он страшно счастлив).

По большей части мы любим приятно переменчивое и прихотливое, неожиданное и своеобразное: берег, который есть немного суши и немного воды, закат, который есть немного темноты и немного света, и весну, которая есть немного прохлады и немного тепла.

Тяга к морю, по всей видимости, составляет важнейшую черту характера муми-троллей.

Мы стали на якорь в виду скалистого берега.
Ещё и поныне по спине у меня пробегает холодок, когда я шепчу про себя: «Мы стали на якорь в виду скалистого берега». Впервые в жизни увидел я красные скалы и прозрачных медуз, эти чудесные маленькие шары, которые дышат и имеют сердце в виде цветка.

Я, папа Муми-тролля, сижу вечером у окна и смотрю, как светлячки расшивают таинственными узорами бархатную темноту сада. Бренные завитушки короткой, но счастливой жизни!

Водяное колесо — интересная и понятная штука, но уже застёжка-молния близка миру машин, а машинам нельзя доверять. У одного знакомого Супротивки были брюки на молнии, и однажды замок заело и застёжка не расстегнулась. Какой ужас!