Мемуары Муми-папы

— А ещё они живут разгульной жизнью, — сообщил Юксаре.
— Разгульной жизнью? — заинтересовался я. — Это как?
— Я толком не знаю, — ответил Юксаре. Может, пьют пиво и вытаптывают чужие огороды.

— Разве ты не видел, что там написано «Вход запрещен»?
— Конечно, видел, — невозмутимо ответил Юксаре. — Вот поэтому-то я здесь.

Единственное же, что имело значение: я нашел своего первого друга и таким образом для меня началась настоящая жизнь.

Дорогие читатели, в ваших собственных интересах я прошу вас, будьте осторожны с мюмлами. Они интересуются всем и никак не могут сообразить, что сами-то они вовсе не всем интересны.

Я был очень одинок, это часто случается с муми-троллями, наделенными своеобразными дарованиями. Никто меня не понимал, а сам себя я понимал еще меньше. Разумеется, я сразу заметил разницу между собой и другими муми-троллями. Разница эта состояла главным образом в их жалкой неспособности удивляться и изумляться.

Мне кажется, я совершил немало славных дел, а еще больше таких, которые представляются мне славными. И я в достаточной степени добр, привержен истине, когда она не слишком нудная (а сколько мне лет, я забыл).

Мы сидели на склоне горы. Прияфтно пахло водорослями и чем-то ещё, может, быть, морем. Я чувствовал себя счастливым и даже не боялся, что это чувство исчезнет.
— Ты счастлив? — спросил я Фредриксона.
— Здесь хорошо, — смущенно пробормотал фредриксон (и я понял, что он тоже счастлив).

Я заметил: когда я позволяю себе впасть в меланхолию, вздыхать, уставясь в морскую даль, это доставляет мне своего рода удовольствие. Мне было ужасно жаль себя, а это приятно.

Распахнулись новые ворота в Невероятное и Возможное, начался новый день, когда всё может случиться, если ты не имеешь ничего против этого.

Не бойся никого, даже если это кто-то очень большой.

— Она опять заведётся со своими воспитательными играми, — высказал предположение Супротивка. — А то и не позволит нам улечься в спячку, когда придёт зима, и заставит нас ходить на лыжах.
— А что это такое? — спросила дочка Мимлы.
— Волочить ноги по атмосферным осадкам, — объяснил Фредриксон.

— Прошу прощения, он не очень-то в ладах с правописанием, этот король, — сказал Зверок-Шнырок, учившийся грамоте по своей кофейной банке (Maxwell House High Grade Coffee One Pound и так далее) — пока банка была ещё синяя и не заляпана красной краской.

— Эй, племянничек! Брось-ка якорь.
— Это мы мигом! — отозвался Зверок-Шнырок и швырнул за борт большую кастрюлю.
— Кажется, там был наш обед, — заметил я.
— Экая досада! — воскликнул Зверок-Шнырок. — Прошу прощенья! Когда торопишься, так легко дать маху.

— Я вне себя! — воскликнул Зверок-Шнырок. — Подумать только! Волны с реки в разгар упаковки… Всё вверх дном. Я потерял свой лучший оконный крюк и, похоже, трубочистку! Мои нервы как попало переплелись с моими вещами. Увы мне, злосчастному!

...одно дело — что ты говоришь о вещах, другое — что ты о них думаешь. Я хочу сказать, обдумывание и описание это совершенно разные вещи, и при всём том твои слова должны доходить до сердца читателя…

Наконец Что-то случилось! Прямо передо мной — сверкающее, лазурное, сказочное море!
— Оно слишком большое! — захныкал Шнырёк и заполз в свою банку. — Извините, но у меня болят глаза, и я не знаю, что и думать!
— Зато оно голубое и мягкое! — закричал Юксаре. — Давайте поплывем туда и будем только спать, качаясь на волнах, и никогда никуда не вернёмся...

Апельсины растут, цветы распускаются, и время от времени рождаются на свет новые Юксаре, чтобы есть апельсины и нюхать цветы. И каждому светит солнце.

Я всегда удивлялся, как часто совсем простые, а то и чуточку обидные замечания портят глубоко драматические моменты жизни.