Цитаты из книги День саранчи

У начинающих первая запись в дневнике - самая длинная. Они с нетерпением, с жаром предают бумаге все наболевшее. У них, можно сказать, запор мыслей и наблюдений, и лист белой бумаги действует на них наподобие слабительного. В результате - словесный понос. Поток слов столь неудержим, что остановить его невозможно. Дневник должен развиваться естественным путем - как цветок, раковая клетка, цивилизация…

Мне ничего не дано знать; мне ничего не дано иметь; всю свою жизнь я должен посвятить погоне за тенью. Это все равно, что пытаться зацепить кончиком карандаша тень от этого же карандаша. Тень карандаша меня завораживает, и мне нестерпимо хочется ее обвести, - но тень неотделима от карандаша, она двигается вместе с ним и в руки не дается. В то же время мне так хочется овладеть ею, что я постоянно вынужден предпринимать все новые и новые усилия.

В древо его мозга вонзилась пила желания.

Снова он простил ее, и снова она согрешила. Но и тогда он ее не прогнал, нет, — хотя она насмехалась и глумилась над ним и даже ударяла неоднократно зонтиком.

Человек тратит большую часть жизни на то, чтобы привести хаос в некое подобие порядка. И в то же время утверждает, что эмоции беспорядочны. Я упорядочиваю свои эмоции - и я безумен.

Вспомнив, что накануне смерть Саньетт я использовал как предлог, чтобы не бриться, я громким голосом произнес: «Точно так же и мои друзья воспользуются моей смертью, чтобы не пойти на свидание с нелюбимой девушкой».

Краснокожие! Пришло время заявить во всеуслышание об ужасах и кошмарах цивилизации бледнолицых. Наши отцы помнят, что это была прерасная страна, где человек, если слышал стук, то это билось его сердце, а не тикал будильник, он вдыхал удивительные ароматы цветов, а не винные пары. ... Утратив всё это, мы получили от белого человека его цивилизацию: сифилис и радио, туберкулёз и кино.

А как мёртв этот мир... мир дверных ручек. Он спросил себя, а так ли уж дорого в конце концов - заплатить истерией за его оживление?

Он закрыл глаза.

- Ты устал, - сказала она. - Я пойду.

- Нет, я не устал. Я просто устал говорить, поговори ты.

С психологической точки зрения интересно, но вот искусство-ли это? Я бы поставил тебе «три с минусом», да еще всыпал хорошенько.

Ничего не происходит. Неизвестно, куда девать время. Для досуга они не оснащены духовно, для наслаждений - денежно.

Несмотря на свою внешность, он был сложным молодым человеком, с целым набором индивидуальностей -- одна в другой, как китайские шкатулки.

Когда я увидела Перкинса впервые, лицо его напомнило мне тело одного моего сокурсника. В женском общежитии колледжа ходили слухи, что этот студент занимается онанизмом. Вызваны эти слухи были особым сложением его тела. Все сосуды, мышцы и жилы сходились у него в одной точке. Сходным образом и морщины на лице Перкинса, и очертания его головы, и линии бровей и подбородка словно бы сошлись воедино у него в носу.

Неизбежность смерти всегда доставляла мне удовольствие - и не потому, что хочется умереть мне, а потому, что должны умереть все Саньетты. Когда проповедник объяснил королю Франции, что в одном, по крайней мере, сомневаться не приходится - все когда-нибудь умрут, монарх разгневался. Когда смерть возобладала над оптимизмом Саньетт, девушка, я уверен, искренне удивилась. Мысль о том, что Саньетт удивилась, доставляет мне такое же удовольствие, как гнев короля - проповеднику.

Жизнь, о которой она рассказывала, была тяжелее даже, чем ее тело.

Мне не очень неудобно просить вас о встрече, потому что у меня такое чувство, как будто мы знакомы.

- Если у него и будет подлинное религиозное переживание, оно будет индивидуальным, а значит, непередаваемым - никому, кроме психиатра.

- Его беда, наша общая беда - что у нас нет внешней жизни, только внутренняя, да и та - по необходимости.

В колледже и, наверное, первые годы после выпуска они верили в литературу, в Прекрасное, верили, что самовыражение - высшая цель. Потеряв эту веру, они потеряли все. Деньги и слава для них ничто. Они не от мира сего.