Шум времени

Ныне европейцы выброшены из своих биографий, как шары из бильярдных луз, и законами их деятельности, как столкновением шаров на бильярдном поле, управляет один принцип: угол падения равен углу отражения. Человек без биографии не может быть тематическим стержнем романа, и роман, с другой стороны, немыслим без интереса к отдельной человеческой судьбе, фабуле и всему, что ей сопутствует. Кроме того, интерес к психологической мотивировке, куда так искусно спасался упадочный роман, уже предчувствуя свою гибель, в корне подорван и дискредитирован наступившим бессилием психологических мотивов перед реальными силами, чья расправа с психологической мотивировкой час от часу становится более жестокой4. Самое понятие действия для личности подменяется другим более содержательным социально понятием приспособления.

Если мне померещился Константин Леонтьев, орущий извозчика на снежной
улице Васильевского острова, то лишь потому, что из всех русских писателей
он более других склонен орудовать глыбами времени. Он чувствует столетия,
как погоду, и покрикивает на них.
Ему бы крикнуть: "Эх, хорошо, славный у нас век!" - вроде как: "Сухой
выдался денек!" Да не тут-то было! Язык липнет к гортани. Стужа обжигает
горло, и хозяйский окрик по столетию замерзает столбиком ртути.
Оглядываясь на весь девятнадцатый век русской культуры, - разбившийся,
конченный, неповторимый, которого никто не смеет и не должен повторять, я
хочу окликнуть столетие, как устойчивую погоду, и вижу в нем единство
непомерной стужи, спаявшей десятилетия в один денек, в одну ночку, в
глубокую зиму, где страшная государственность, как печь, пышущая льдом.
И в этот зимний период русской истории литература в целом и в общем
представляется мне, как нечто барственное, смущающее меня: с трепетом
приподнимаю пленку вощенной бумаги над зимней шапкой писателя. В этом никто
неповинен и нечего здесь стыдиться. Нельзя зверю стыдиться пушной своей
шкуры. Ночь его опушила. Зима его одела. Литература - зверь. Скорняк - ночь
и зима

Рявкнувший извозчика был В. В. Гиппиус, учитель словесности,
преподававший детям вместо литературы гораздо более интересную науку -
литературную злость. Чего он топорщился перед детьми? Детям ли нужен шип
самолюбия, змеиный свист литературного анекдота?
Я и тогда знал, что около литературы бывают свидетели, как бы домочадцы
ее: ну, хоть бы разные пушкинианцы и пр. Потом узнал некоторых. До чего они
пресны в сравнении с В. В!
От прочих свидетелей литературы, ее понятых, он отличался именно этим
злобным удивлением. У него было звериное отношение к литературе, как к
единственному источнику животного тепла. Он грелся о литературу, терся о нее
шерстью, рыжей щетиной волос и небритых щек. Он был Ромулом, ненавидящим
свою волчицу, и, ненавидя, учил других любить ее.
Придти к В. В. домой почти всегда значило его разбудить. Он спал на
жесткой кабинетной тахте, сжимая старую книжку "Весов" или "Северные Цветы"
"Скорпиона", отравленный Сологубом, уязвленный Брюсовым и во сне помнящий
дикие стихи Случевского "Казнь в Женеве", товарищ Коневского и Добролюбова -
воинственных молодых монахов раннего символизма.
Спячка В. В. была литературным протестом, как бы продолжением программы
старых "Весов" и "Скорпиона". Разбуженный, он топорщился, с недоброй
усмешечкой расспрашивал о том, о другом. Но настоящий его разговор был
простым перебираньем литературных имен и книг, с звериной жадностью, с
бешеной, но благородной завистью.
Он был мнителен и больше всех болезней боялся ангины, болезни, которая
мешает говорить.
Между тем, вся сила его личности заключалась в энергии и артикуляции
его речи. У него было бессознательное влечение к шипящим и свистящим звукам
и "т" в окончании слов. Выражаясь по-ученому, пристрастие к дентальным и
небным.

Даже смерть мне явилась впервые в совершенно
неестественном пышном, парадном виде. Проходил я раз с няней своей и мамой
по улице Мойки мимо шоколадного здания Итальянского посольства. Вдруг - там
двери распахнуты и всех свободно впускают, и пахнет оттуда смолой, ладаном и
чем-то сладким и приятным. Черный бархат глушил вход и стены, обставленные
серебром и тропическими растениями; очень высоко лежал набальзамированный
итальянский посланник. Какое мне было дело до всего этого? Не знаю, но это
были сильные и яркие впечатления, и я ими дорожу по сегодняшний день.

Вообразите нечто понятое, схваченное, вырванное из мрака, на языке, добровольно и охотно забытом тотчас после того, как совершился проясняющий акт понимания-исполнения...

В поэзии важно только исполняющее понимание - отнюдь не пассивное, не воспроизводящее и не пересказывающее. Семантическая удовлетворенность равно чувству исполненного приказа.

Смысловые воины-сигналы исчезают, исполнив свою работу: чем они сильнее, тем уступчивее, тем менее склонны задерживаться.

Иначе неизбежен долбеж, вколачивание готовых гвоздей, именуемых "культурно-поэтическими" образами.

Внешняя, поясняющая образность несовместима с орудийностью.

Качество поэзии определяется быстротой и решимостью, с которой она внедряет свои исполнительские замыслы-приказы в безорудийную, словарную, чисто количественную природу словообразования. Надо перебежать через всю ширину реки, загроможденной подвижными и разноустремленными китайскими джонками, - так создается смысл поэтической речи. Его, как маршрут, нельзя восстановить при помощи опроса лодочников: они не расскажут, как и почему мы перепрыгивали с джонки на джонку.

Много, много зерен в мешке, как их не перетряхивай, не пересыпай, все одно и то же. Никакое количество русских, французов, англичан еще не образует народ, те же зерна в мешке, та же пшеница человеческая неразмолотая, чистое количество. Это чистое количество, эта пшеница человеческая жаждет быть размолотой, обращенной в муку, выпеченной в хлеб. Состояние зерна в хлебах соответствует состоянию личности в том совершенно новом и не механическом соединении, которое называется народом. И вот бывают такие эпохи, когда хлеб не выпекается, когда амбары полны зерна человеческой пшеницы, но помола нет, мельник одряхлел и устал и широкие лапчатые крылья мельниц беспомощно ждут работы.