Секта эгоистов

Я понял, что ты здесь. Что ты раскрыл мне свой секрет: смотри всегда на мир так, будто это в первый раз. Тогда я последовал твоему совету и приложил старание. Впервые. Я созерцал свет, краски, деревья, птиц, животных. Я ощущал воздух ноздрями, я вдыхал его. Слышал голоса в коридоре, как будто под сводами собора. Чувствовал, что живу. И дрожал от чистой радости. Счастье бытия.

— Пойди к Пегги Блю и расскажи ей, что у тебя на сердце.
— Я немного устал.
— Устал? Сколько тебе лет в настоящее время? Восемнадцать? В
восемнадцать лет не устают.

Не спрашивайте, как выглядела моя мама. Разве можно описать солнце? Мама излучала тепло, силу, радость.

— Не стоит скрывать от меня положение дел, Бабушка Роза, вы можете довериться мне. Мне по меньшей мере тридцать два года, у меня рак, жена на операции, так что я знаю, что такое жизнь.

Коран - это же не учебник по механике! Это полезно для духовных вещей, а не для груды металлолома.

Я принял решение нарушить закон: прочитать что-нибудь бесполезное! Просто так. Ни за чем. Попрать все правила науки — заняться интеллектуальным бродяжничеством. Почитать что-нибудь ради собственного удовольствия. В общем, совершить преступление!

Чем больше получаешь ударов в челюсть, тем легче их переносишь. Надо всегда сохранять надежду.

Мало завести детей. Надо еще, чтоб хватило времени их вырастить.

- Итак, я могу попросить у него что угодно: игрушки, конфеты, машину?

• Нет, Оскар, не путай Бога с Дедом Морозом. Ты можешь просит у него только о духовных вещах.
• Например?
• Например, о храбрости, терпении, просветлении.

Смотри, Момо, Сена обожает мосты, она словно женщина, что без ума от браслетов.

Она лежала на своей кровати и была похожа на Белоснежку в ожидании принца, когда все эти мерзкие гномы считают ее мертвой, на Белоснежку, как на фотографиях снега, когда снег кажется не белым, а голубым. Она повернулась ко мне, и я спросил себя, принимает она меня за принца или за одного из гномов.

Я оказался в стенном шкафу, где хранились щетки и швабры, и где я провел остаток утреннего времени, поскольку стенные шкафы (ты, Господи, возможно не в курсе?) открываются снаружи, а не изнутри, будто кто-то опасается, что ночью щетки, ведра и половые тряпки могут удрать!

— Скажите, мсье Ибрагим, машины, которые вы учились водить, их что, тянули лошади?
— Нет, малыш Момо, то были ослы. Ослы.
— А ваше водительское удостоверение? Что это было?
— Ммм… старое письмо моего друга Абдуллы, который писал мне о том, как собрали урожай.
— Похоже, мы вляпались!

Я вот думаю: уж не являемся ли мы, христиане, всего лишь сентиментальными евреями…

Бог выглянул в окно и спросил себя, зачем он все это сделал. Зачем эти плащи и шляпы, бесконечно снующие туда-сюда? Что мне за дело до мужчины, который там смеется, или до женщины, которая сгибается под своею ношей? К чему мне эта мостовая, и эта лужа, и эта груда отбросов, и эта грязь? Для чего этот старик, для чего это дитя?
Действительно, зачем я все это сделал?

На водосточной трубе сверчок сочинял свою вечернюю программу.
Что касается луны, то ей все было безразлично.

– М-да. Я, во всяком случае, ни о чем таком не помню. Вот вы, мсье Ибрагим, вы помните, как были растением?
– А ты прикинь, чем я занимаюсь, сидя часами неподвижно на своем табурете в бакалейной лавке?