Секта эгоистов

...«Сердце человека словно птица, заключенная в клетке его тела». Когда ты танцуешь, оно поет, как птица, стремящаяся раствориться в Боге.

Благодаря мсье Ибрагиму я стал понимать, что евреи, мусульмане и даже христиане имели кучу общих великих предков еще до того, как начали бить друг друга по морде. Лично меня это не касалось, но все же я почувствовал себя лучше.

— Знаешь, Момо, человеку, которому Бог сам не открыл жизнь, книга ничего не откроет.

— Красота, Момо, — она повсюду. Везде, куда ни глянь. Так написано в Коране.

Я должен был доказать себе, что кто-то может меня полюбить, я должен был поведать об этом всему миру, прежде чем кто-нибудь обнаружит, что даже мои родители — единственные, кто обязан терпеть меня во что бы то ни стало, — предпочли смыться.

— Для меня это больше не имеет никакого отношения. Быть евреем просто значит обладать памятью. Скверной памятью.

— С ума сойти, мсье Ибрагим, как бедны витрины богачей. Да там и внутри ничего нет.
— Это и есть люкс, Момо: на витрине пустота, в магазине пустота, все сосредоточено на ценнике.

У меня скопилось двести франков, теперь я мог снова доказать себе, что я мужчина.

—...А знаешь ли ты, друг мой Жозеф, кто был первым в человеческой истории коллекционером?
— Нет!
— Это был Ной.

Презирая мать, я все-таки прощал ее, ибо по-прежнему, несмотря ни на что, ее любил.

Мне было десять лет, когда я оказался в числе детей, которых каждое воскресенье выставляли на аукцион.

— Оскар, обращаясь к Богу, можно каждый раз просить лишь что-нибудь одно. Запомни, только одно!
— Бабушка Роза, да он просто слабак, этот ваш Бог. Аладдин с его джинном и лампой и то мог загадать целых три желания.
— Но разве не лучше одно желание в день, чем три за всю жизнь?

— Шопен, — прошептала она. — Ему не довелось пережить то, что вынесли мы, однако же он все предугадал.

Любить — это трудно, любовь нельзя вызвать по заказу, ее нельзя ни контролировать, ни продлить усилием воли. Тогда как уважение…

-Христиане — это те, кто вспоминает, а евреи — те, кто еще надеется.
— Получается, что христианин — это еврей, который перестал ждать?
— Да. А еврей — это христианин до Иисуса.

Оказывается, недостаточно было обнимать родителей, чтобы обрести их вновь. За три года разлуки они сделались мне чужими - и потому, что изменились сами, и потому, что изменился я. Они оставили ребёнка, а встретили подростка.

Сам врешь - не мешай врать другим. В этом было наше общее спасение.

Вот уже несколько недель, как кончилась война. Вместе с нею кончилась пора надежд и иллюзий. Нам, спрятанным детям, предстояло возвратиться к реальности, чтобы получить словно обухом по голове известие о том, что у нас по-прежнему есть семья или что мы остались одни на земле…

Я застыл на месте, приклеившись ухом к железной двери. Не знаю, что было холоднее — металл или я сам.