Одномерный человек

12 подвигов на службе команды в Долгой Прогулке взывают об описании. И не говорите, что судьи уже используют этот концепт для доп.заданий.

Подвиг первый. Мысли как экономист, живи как экономист, стань экономистом. Хотя бы на время прочтения труда. Маркузе - жестокий хитрец, желающий своим грязным пальцем указать на "манипулирующую силу продуктов", например, но не проясняющий, как же они будут господствовать и доминировать над человеком. Остаётся либо вспоминать университетский курс, либо работать экономистом по специальности, либо ничего не понимать и верить на слово. Все становится чуть легче, когда вспоминается, что в понятие продукта в капиталистическом обществе вкладывается товар. Совершая подвиг, видишь повсюду сов, натянутых на глобус идеи. Разговор о том, что технология стирает границы между передовыми и отсталыми странами, предоставляя индивидам, вписанным в модель технократического социума, вполне комфортабельную и обеспеченную жизнь, просто смешны. Об интервенции западного капитала в страны третьего мира с их последующим перевозом в другие автор видимо не слышал. И вообще, вывоз капитала - отличный способ борьбы со своим внутренним пролетариатом в отдельно взятой стране, жаль, что этого Маркузе не учёл. Подвиг второй. Вспомнить всё. Автор очень сильно привязан к своей эпохе: военные блоки, сталинская индустриализация, коммунизм, капиталисты, рабочие и...идея свободы. Хорошие фантасты предугадывают появление новых технологических достижений, ремесленники типа Маркузе работают в рамках лишь дефиса между датами своих жизни и смерти. Как читателю - человеку совершенно другой формации заглядывать за забор к дедуле-соседу, у которого остановилось время, а вокруг шатаются лишь фулюганы и проститутки. Полярности, такой как был в ту эпоху, нет. И автор не угадал, постулируя, что иначе и быть не может. Страх холодной войны ушёл, коммунизм не построен, социализма не видать, а свободы ревущих 60-х мы лишены. Привет буфету. Подвиг третий . Возлюби Маркса, ибо. Вникаешь - и над тобой витает дух Маркса, а борода отрастает и кустится. "Экономическая свобода означала бы свободу от экономики - от контроля со стороны экономических сил и отношений, свободу от ежедневной борьбы за существование и зарабатывания на жизнь, а политическая - освобождение индивидов от политики, которую они не могут реально контролировать...То, что эти положения звучат нереалистично, доказывает не их утопический характер, но мощь тех сил, которые препятствуют их реализации". Заменим "те силы" на "эксплуататоры рабочего класса" - вуаля, кто у нас тут под шляпой? Всё, что было ясно постулировано дядей Карлом, Маркузе ярко использует: рабочий с производством прибавочной стоимостью попадает в те социальные условия, которые и делают его рабочим, а капиталиста – капиталистом, ух. Подвиг четвертый. Продираться сквозь языковые дебри. Автор наморщил лоб изо всех сил, но не преуспел. Не сказать, чтобы труд нечитаем - он лёгкий по сути, но очень загроможден терминами и странными конструкциями. "Параллель этой тенденции можно увидеть в развитии научных методов: операционализм в физике, бихевиоризм в социальных науках. Их общая черта в тотально эмпирической трактовке понятий, значение которых сужается до частных операций и поведенческих реакций." Мужик, ты не умничай, а пальцем просто покажи! Философия для элиты, мы поняли, но не одобряем! Подвиг пятый. Свобода - это то, что у меня внутри. Выполняя четвертый подвиг как-то сам становишься мощнее и идешь к идее Маркузе семимильными шагами. Идти к идее - это почти как танцевать во время землетрясения...Ладно, отвлекся. Автор жарит и вращает нас на своей оси свободы. Нет, на Кубу не зовёт, а просто плачется, что её не стало вот прям щас. Тут его по лбу бьют грабли из первого подвига - а что есть свобода? Была ли она у Маркузе? А у кого была и от чего? А если найду? Свобода от нужды? Труда? Материальной необходимости? Перебирая свободы, как четки, он пытается таким образом обратиться к опыту Аристотеля или того же Маркса, но камон, он не даёт инструментов, чтобы пощупать или измерить варианты, голословно заявляя, что сейчас-то свобода не та, что раньше. Эх, сейчас бы в свободах разобраться. Подвиг шестой. Сказки о рабстве на ночь. Рабочим движет желание включиться в общество потребления, а капиталисту больше не нужно принуждать к труду стимулом - сами прибегут. Человек становится в некотором роде инструментом. А он что, когда-то был чем-то иным? Наверное, я тоже одномерен, беда какая. Подвиг седьмой. Понять, что же главное. Это наша душа? Нет, ребята, это власть! Свобода предпринимательства - мучительный труд а ещё и страх для большей части населения. И если бы индивиду не понадобилось бы, как свободному экономическому субъекту забивать себе место на рынке, то ликвидация свободы такого рода стала бы достижением цивилизации на века. Помнили бы от мала до велика. А пока что никак. Подвиг восьмой. Уменьшать всё в разы. Почти каждая проблема, поднятая автором, преувеличена и раздута. Частично это происходит, потому что современный читатель смотрит из-за забора, как я писал выше. Но отрицательное влияние технологий в обществе или одномерность искусства лишь за счёт его растиражированности - это перебор. Художественное отчуждение происходит за счёт того, что произведения искусства несут лишь свет потребления. Трудно верить в подобную чепуху. Подвиг девятый. Понять, для кого написана книга. Это оказалось сложнее, чем я думал. Очень специализировано, узко, ограничено временными рамками, без четкого итога. Этакий промежуточный этап между Марксом и Фроммом, я б сказал. Но лишь потому, что знаком с трудами обоих. В противном случае мимо. Даже ради ознакомления. Подвиг десятый. Прочитать в книге краткий курс философии от Маркузе. Подвиг одиннадцатый. Убиться от завершающей книгу сентенции. "Только из-за людей, потерявших надежду, дана нам надежда". Милый Герберт, ты понимаешь, что перечёркиваешь почти всё, что написал выше, подобной зыбкостью. Что это? Кивок в сторону утопистов или принятие собственного бессилия? Впрочем, к концу книги у меня тоже перестало на неё стоять. Совсем. Подвиг двенадцатый, последний. Понять и принять, что двух таблеток Морфеус не даст. Читатель соглашается, что всё плохо, а мы одномерны, рабское существование, которого мы не осознаем сами, настало для всех. Что делать? "Тут ведь как", - говорит Маркузе, я тут проект набросал, трансцендентный такой. Он, короче, будет сохранять достижения цивилизации; если мы его запустим, он даст новый виток свободному развитию человеческих взаимоотношений; институты общества надо убрать, ибо контроля нам не надо; при этом он подорвёт текущий одномерный строй изнутри, во! Дядя утопичен от начала до конца, а потому затащить камень его постулатов в свой внутренний храм не представляется возможным - разваливается по дороге на щебёнку.

Когда мне нужно указать кому-нибудь верную дорогу, я стабильно подвисаю на неуловимые нетренированным глазом три четверти секунды. Правильно! Для того, чтобы вспомнить, какая из моих рук одесную, а которая, наоборот, ошую, нужно представить себе нематериальный карандаш и вообразить, как я им пишу (что конкретно пишу — лучше не воображать, а то в отведенное время не уложусь) — но обычно укладываюсь, и тогда: «Да-да, конечно, пройдите два квартала, за светофором направо, пять остановок по прямой и будет вам счастье…» Уф! Пишу я правой рукой, оказывается. Не то чтобы редкая проблема, и не то чтобы все, кому она близка, совсем уж кретины, отличать которых удобно было бы по пучкам сена-соломы, притороченным к конечностям на манер манжет. Ничего похожего, конечно, всюду ложные знаки: во-первых, это вообще не проблема, если самосвалом не управлять, во-вторых, живых людей, отличающих сено от соломы сперва найдите, в-третьих, это ж - гласит легенда - даже похвально, когда правая рука не ведает, что творит левая, ну и в-последних, пишу я вообще не так, как представляю: а попеременно то указательным одной, то безымянным другой, нажимая на шифт большим пальцем той руки, которую не отлежала — лёжа ж. И остаётся у меня только один со всех сторон надёжный способ ориентироваться на местности: моё сердце бьётся слева. Links zwo drei vier! – чтоб наверняка. И чтобы обильное слюноотделение, вызванное гвоздём, который товарищ Hermanarich заколотил прям в центр мозга (см. последнее предложение — ну или целиком почитайте, большого вреда не будет - там такое умное всё), не помешало мне продолжить плести прозрачные аллюзии, не нарушающие гомогенности одномерного восприятия (гвоздь не мешает), пойду-ка что-нибудь потреблю срочно.

Если задержусь, можете ещё и мультик посмотреть.

Ну что, мамкины бунтари, папкины конформисты, садитесь поближе в кружок, сейчас вам тётя Женя про базис и надстройку рассказывать станет. Да ладно, чего испугались? Не буду-не буду, потому что если буду — никаких утешительных призов не хватит: ни для тех, кто лучше меня про марксизм знает, ни для тех, кто не знает и боится спросить у тех, кто знает лучше меня, ни для тех, кто и знать не хочет, но всё равно боится. Что я, нелюдь совсем? - у меня и призов-то нету. Но кое о чем, чего нету в книжке Маркузе, сказать всё-таки придётся… Каждому соотечественнику, очарованному сепией и игрой Евстигнеева, весьма показательно дорог и близок образ проф. Преображенского с его непререкаемыми максимами про сомнительную пользу для пищеварения советских газет, разруху в головах и правильную закуску, а уж эту блистательную интонацию печально-брезгливо-устало поверх пенсне и бухарского халата: «Да, я не люблю пролетариат» - кто только не пытался повторить, в куда менее подходящих декорациях. С профессором более-менее ясно, а вот что имел в виду продавец китайских айфонов, равно безуспешно пытавшийся интонировать и вспоминать как с латинского будет proletarius (что-то там недочеловеческое, в пролёте, такое ему мерещилось)? А вот то и имел: краснорожего завистливого хама с дешёвым пивасом, который если под дверь не насрёт, то владимирский централ по-любому в качестве рингтона установит, консультанта Зину за жопу схватит и уйдёт довольный на Киселёва в трениках семками плеваться (ну, не Киселёв, конечно, в трениках — пролетарий). И соотносить себя с подобным «биомусором» мальчику, расправляющему плечи в розовой рубашке, да с перспективой карьерного роста в дружном коллективе атлантов, совершенно не интересно. Юноша, конечно, карикатурный, и раскрашивать его можно как угодно — хоть фрихендом татуировать, хоть подкрученные усы приделать, хоть майку с Че Геварой — суть не поменяется: лишенный средств производства наёмный убийца работник, бесперебойно эксплуатируемый капиталом — пролетарий и есть, как и абсолютное большинство, живущих «в аду, сотворенном человеком для человека» - как и те, кто по каким-то причинам ускользнул от внимания «общества всеобщего благоденствия», за счёт угнетения которых это иллюзорное общество и функционирует худо-бедно (толсто-богато). Сам мальчик, вероятно, стыдливо относит себя к «креативному классу» - но таковой существует разве что как волнующая мечта примкнуть к сонму «успешных» людей да посматривать на прочих граждан с прекрасных глянцевых обложек, сбыча которой гарантирована примерно в той же степени, что и выигрыш в спортлото. «По-марксистски» говоря, сытые пролетарии и мелкие буржуи отчаянно хотят стать буржуями покрупнее — вот и вся тебе борьба классов. А Маркс, он пускай и дальше танго-макабр для монументального индустриального рабочего и его железобетонной подруги сочиняет, на мотив «весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем..»

А вот для этого, дети, для осмысления ненаступившего «затем» после несостоявшегося обрушения , что делать и кто виноват, если капитализм не изменил ни своей живодёрской сути, ни избавился от потенциально взрывоопасного основного противоречия, но никого это особо не волнует, и так норм, не взорвётся, особенно если противопоставлять деструктивной и репрессивной функции «общества изобилия», «новому тоталитаризму», множественные интеллектуальные и не очень субкультурки — марксистские секты школы и существуют, в частности неомарксист фрейдистского толка Маркузе — из франкфуртской общеобразовательной. Очень грустная детская книжка у него получилась, вдохновляющая. Но мальчику, который придя домой, узнает, например, что с одной стороны помер глава корпорации тетра пак, гена, отвечающего за гомосексуальность не существует, а одеться как Райан Рейнольдс в ближайшем стоке — плёвое дело, а с другой — в Гренландии льда натаяло страшные мегатонны, там глад, тут мор, то задымление, то подтопление, то хлопок, а вот ещё книжку про Руанду случайно прочёл, проникся антропологическим тоской, полез выяснять разницу между тутси и хуту, но по дороге скачал первый сезон «Эйфории» - всё это никак не затрагивает дальнейшее функционирование ни мальчика (хоть он и компенсировал кое-как ещё один безысходно рабский день), ни «пролетария» в трениках, ни общества в целом — поздно ему читать эту книжку, он стар, он устал, ему всегда хотелось, чтоб Бендер уехал, «Великий отказ» не для него . В лучшем случае в рюкзачок сложит (если студент-гуманитарий) и продекламирует под настроение:

«Преодоление «катастрофы человеческой сущности» должно происходить не путем модернизации внешних политических и экономических условий, но путем изменения внутреннего сознания человека.»

Хотя, черт его знает, может и додумается внезапно, что под брусчаткой пляж.

- Минуточку! Какие ещё дети?! - возопит кто-нибудь (руку поднимите) — откуда этот молокосос вообще цитату выцепил? Я вот старый-больной-человек-ничего-не-понял, у меня другая есть. Там вообще опять галльское болото зауми — ни к одной революции ни пришьёшь-ни пристегнёшь. Немец, говорите? Щас, про Шекспира с Бальзаком, про Баха с Гегелем при необратимом переходе из двухмерного мира вот в этот вот:

«...входя в жизнь как классики они перестают быть собой, они лишаются своей антагонистической силы, того остранения, которое создавало измерение их истины»

Опять, блин, «остранение»?! Что я теперь в своём одномерном мире Тредиаковским не состоянии качественно насладиться?

Остыньте, выпейте корвалолу, никто у вас Хераскова не отнимет, не о том речь — и вообще никакого бы, например, этого вашего Пелевина не было б, ни в одном из его агрегатно-кондитерских состояний без Маркузе с Бодрияром, без Ролана нашего Барта с Ги каким-нибудь Дебором (в лёгких касаниях у него французский умник полностью обнажившись до презерватива (иначе дискурса не выйдет) заставляет французскую же проститутку надеть оранжевый жилет, а потом французские полицейские пытаются выяснить не было ли это идеей его русского гостя, который вообще ни при чём и полностью одетый храм Разума ищет там и сям. Так себе рецензия на неомарксистов для дп, Виктор Олегович) — и не потому, что ему передразнивать было б некого, а потому что попросту некуда было б вкатывать свою расписную тележку с тортами и нетортами: ленточка не перерезана, постмодернистская поляна не только не закрыта уже, но и не открыта даже, пацаны не в курсе. Вот благодать бы была: «И не надоть, на сказках Пушкина жили и проживем…» Конечно, Пушкин тот ещё солнечный сказочник — и сейчас живем: мало ему было злодейски убиенного Моцарта и кровавых мальчиков в глазах, так ещё и русский бунт этот - бессмысленный и беспощадный, Боже упаси. С хренов ли он бессмысленный-то? Но все равно упаси, пожалуйста, а то у меня ипотека и горячую воду только раз в год отключают, по расписанию.

Детям, в отличие от нас с вами, нравятся всякие умные слова, дети должны понять, во всяком случае те, которые задают правильные вопросы и ждут на них ответов. Не на деревню ж дедушке Маркузе свои опусы писал? (дедушка вообще несознательный — у него корова), не для того, чтоб Адорно с Беньямином было о чём подумать на досуге — для детей травить жестоко, но ведь надо же что-то с ними делать, потому что кто если не.. И тут дети такие: ой да из пустого в порожнее, ой скока можна, чё за нудятина, мне это в жизни не пригодится, звонок уже был… Садитесь: всем 2, звонок для учителя.

Если прислушаться, сердце вот оно, по-прежнему слева, бьётся ровно, readernumbertwo большое спасибо за каминаут: Маркузе вышел, наконец, из шкафа, где почти склеился уже десятилетней пылью с А. Кожевым и вот этим шедевром «Деньги. Крушение политики (сборник)» Мишель Сюриа Кожева не отдам, а за «Деньгами» можете подъезжать в течение недели, кому надо (Спб, самовывоз, состояние — ни разу не открыта, никем) Есть у меня призы, оказывается.

О типах философов Затяжное знакомство с философской литературой научило меня делить философов на три типа: 1. Философ, который «вне» контекста своей эпохи, и пишет о чём-то, что ещё только предстоит. Эдакий прогнозист будущего, дающий модели новой реальности. Таких философов, увы, крайне мало — более того, их куда больше среди писателей-фантастов, чем среди профессиональных философов. И так немногочисленная каста сейчас пополнилась модным словом «футурологи», и, к сожалению, туда всё чаще набиваются городские сумасшедшие; 2. Философ, который находясь в рамках своей эпохи, даёт её новую модель — такую, которую без этого философа не увидишь. Это может быть как «виртуализатор» в духе В.О. Пелевина, так и гений философии вроде Витгенштейна. Увидеть в языке, которым мы пользуемся, реальность как таковую, в то время как объективная реальность, описываемая языком, лишь приложение к этому языку — дорогого стоит. 3. Философ, которая находясь в рамке своей эпохи, не может за неё выскочить — поэтому он создаёт прогнозы, систематизации, классификаторы, анализы внутри своей концепции, которая находится внутри эпохи. Иными словами, мы имеем дело с анти-контекстуализатором, вне-контекстуализатором и контекстуализатором (да простят профессиональные философы мои неуклюжие неологизмы). Вовсе не значит, что философы третьего типа «слабее» или как-то хуже, чем философы второго типа или первого — нет, это не так. Более того, чтоб заглянуть за забор реальности, нужны тома философов третьего типа. На эти тома встанут философы второго типа, и увидят, не собирается ли нас, стоящих за забором, раздавить трактор. Ну а философам первого типа ничего не надо — они воспаряют в свои трансцендентные вершины сами. Правда, и это оборотная сторона, унести их может очень далеко — как от философии, так и от здравого смысла. Герберт Маркузе, вне всякого сомнения, философ третьего типа.

Философ своего времени Труд Маркузе трудно читать вне контекста — при этом его даже не обязательно знать. Маркузе сам погружает нас в него — риск атомной бомбардировки, холодная война, индустриализация, классы, капитализм, социализм, коммунизм, Маркс и Сталин, Деррида и Витгенштейн — мы оказываемся в центре водоворота философской мысли 60-х годов. «Глаз» нашего торнадо — человек. Что произойдёт с ним после того, как мясорубка ХХ века перемелет его окончательно — будет ли это человеком, или же просто фаршем, разбитым резаком истории.

Черви сомнения Что мне всегда не нравится в подобного рода работах — методическая бедность авторского инструментария. Автор пытается смоделировать не просто нового человека. а состояния нового человека — каким он выйдет из мясорубки ХХ века, но апеллирует к терминам, которые устарели задолго до рождения автора. Центральная ось, вокруг которого крутится антропоморфная сфера Маркузе — свобода. И здесь, вслед за половиной философов-гуманистов прошлого, я не могу спросить — что есть свобода? Маркузе уверен, что современный мир, технологически прогресс и пр. уничтожает свободу человека — но вот вопрос, была ли она, эта свобода? То, что автору кажется свободой, просто качественно изменяется, и в этом новом автор перестаёт узнавать ту свободу, к которой он привык — и поднимает шум. Разве техногенное рабство сильно хуже рабства физического? Разве диктат политического большинства сильно хуже диктата деспота пятисотлетней давности? Автор плачет по умирающей свободе, в то время как мы должны признать, что пациент и не был жив никогда — просто изменяются качественные состояния «свободы». Может ли новое состояние «свободы» быть хуже, чем предыдущее? Можно обсудить — но давайте сначала обсудим критерии «лучше-хуже». Дайте мне инструментарий, с помощью которого я смогу отличить «лучшее» от «худшего». А если их нет, если мы оперируем понятиями, которые не могут характеризоваться ни качественно, ни количественно — не играемся ли мы с тенями?

Свобода: выбор и риск Как экономист, я привык что состояние свободы легко формализуется — это состояние субъекта, в котором он способен самостоятельно принимать решения и нести риски, сопряжённые с принятием решения. Вероятно, взыскательного философа не удовлетворит эта «вульгаризация» свободы — но лично мне данного определения достаточно. Можно сказать, что узость мышления это несвобода одного типа, а невозможность реализовать своё решение — несвобода другого типа. Но как по мне — узость мышления, ограниченность интересов это не несвобода, а просто характеристика субъекта. Автомобиль ездит, а не летает — глупо требовать от автомобиля, чтоб он летал. Глупо требовать от человека с узким кругозором широты взглядов, значительно большую чем он сам — так мы придём к тому, что на определённой стадии любой субъект будет признанным несовершенным, что неминуемо приведёт нас в теологию — совершенен только один, и мы знаем кто это. Таким образом автор пытается заставить нас ужаснуться, и оплакать категорию, которую даже не в состоянии определить.

Я не могу оплакивать свободу, ибо знаю её границы — они достаточно узки, но расширить их в рамках своего разума я уже не смогу. Заставить ужасаться этому, заставить предотвращать ограничение этого, суть, манипуляция. А манипуляция так же плохо совместим с абстрактной «свободой», как любой капиталистический, коммунистический или националистический строй.

Что нас ждёт Куда идём, спросим мы все вместе, и что ждёт нас, презренные кожаные мешки с костями, когда нация новых господ, роботов, окончательно сможет обходиться без нас. Мой ответ известен — я о нём говорил не раз, и не два: нас, кхм, некоторых из нас ждёт зоопарк. Там мы будем сидеть в естественной среде обитания — комнатушках 50 кв. м., и делать вид что фрилансим, смотреть телевизор и жрать чипсы. Вы скажете, что это несвобода? Я скажу, что это лучшее, что произойдёт с человечеством за всю историю его существования. Участь домашнего животного ужасает лишь на первых порах, пока всерьёз не задашься вопросом — а разве сейчас ты не домашнее животное? Просто сейчас ты животное в цирке, где живодёр Запашный бьёт тебя шокером и обкалывает наркотой рекламы, дабы ты мирно прыгал через горящий круг — каждый день ходил на работу. На этом фоне контактный зоопарк, право слово, выглядит как-то привлекательнее. Нет? Одномерность страшнее? Ой ли.

Чем дальше, тем туманнее К концу первой части идеи автора, в принципе, заканчиваются — поэтому вторая часть это путешествие по логике времён Платона и Аристотеля, в сочетании с кратким пересказом идей тех, кто автору понравился, и тех, кто автору не понравился (второе, разумеется, с критикой). Уже не первый раз заметил странную особенность философов: начинают с идей, выдыхаются, и остальной объём добивают методом. Что мешает в конце, когда работа закончена — просто поменять местами главы, чтоб вышло что твои методические изыскания привели к идейным выводам? Непонятно. Думаю, мешает сама концепция того, что любая мысль философа — это естественный и органично текущий поток. Философу бывает категорически сложно перелопатить своё произведение так, чтоб скрыть явные огрехи — в конце концов философ не обязательно человек с хорошим вкусом, или просто с развитым писательским чутьём.

Ехали, ехали и приехали Куда же везёт нас автор на своей колеснице? Главный секрет любого пророка — не сильно распространяться о том, насколько «светлое» будущее ожидает всех, когда его верховный бог (недействительно без пророка с приложениями) спустится на землю и наведёт порядок. Пересказ того, как выглядит идеальное общество по Марксу, доставил для марксистов больше хлопот, чем пользы. Поэтому Маркузе действует хитрее — он везёт нас не к..., а везёт от... Разумеется, везёт он на повозке из диалектической логики. И, разумеется, пункт назначения известен — это социализм. Речь идёт не о «рабоче-крестьянском» социализме Ленина, и не о концептуальном социализме Маркса-Энгельса. Нет, нас ожидает такой рафинированный, интеллигентский социализм, ровно такой, какой должен понравиться не рабочему классу, а скучающей интеллигентской публике, на которую эта книга и нацелена. Социализм, где свободы это главное, где человек объёмен, где нет войн, где нет подавления... ну вы поняли, где всё хорошее есть, а всего плохого нет. Как умный полемист, Маркузе не обещает этого напрямую (пророки вообще стали на редкость осторожными — царство божие на завтра не наступит, не надейтесь), а только лишь «от противного» строит воздушный замок, град на холме, и град этот будет не двумерный, а, конечно же творческий, объёмный и красочный. Люди, которые читали Маркса-Энгельса-Ленина узнают до боли знакомые нотки, и, конечно, их на эту приманку не поймаешь — ну так Маркузе и писал для другой публики. Если верить аннотации, и эта книга действительно сделала Маркузе одним из идеологов «новых левых», можно сделать два вывода: 1. Новые левые резко деградировали и «обуржуазились»; 2. С такими идеологами понятен тупик, куда зашли левые всего мира. Но может дело хитрее? Вдруг разведчик-Маркузе здесь выступил «философским диверсантом», подорвав идеи леваков изнутри, причём сделав это настолько аккуратно, что это не заметили даже сами леваки? Превратить движение рабочего класса за свободу с оружием в руках в сочувствие кучки интеллигентов, размышляющих о «свободе вообще» от скуки — не есть ли это тот гвоздь, который Маркузе забил в голову марксизму? Если так, то мои поздравления. Глядя на пускающих слюни леваков сейчас, могу сказать со всей ответственностью — гвоздь помог.