Трах-тебе-в-брюх! Мы ничего не сумеем толком разрушить, если не разнесем до основания и сами развалины!
Нет никакого желания бросаться в Жарри тяжелыми эпитетами, он как плод дуриана, вкусен, когда к нему привыкаешь, но источает такой запах, что новые знакомцы от него шарахаются. Тысяча восемьсот конченные были последними годами, когда интеллигенция с поэтической прожилкой религиозного знания широко плодилась и не заботилась о самых основных плодах с древа познания. Метафизические застольные споры с Богом, который не смог придти массово вылились в патафизические опыты, превозмогая боль от определенной неполноценности на месте неопределенной ценнополости. Я бы мог и дальше писать стихи, но не хочу кончить, глотая эфиры и другие продукты выхлопа, на которых требуется строить самореспектабельные воздушные замки. Или, может быть, хочу, но не верю в то, что я в них смогу поселиться и розовощекий апостол встретит меня у входа, зажжет семисторонние канделябры и сам расплавиться свечой.
Свободные люди отличаются тем, что знают, что их скручивало. У французов такого пошиба это даже не рамки приличия, язык, границы дозволенного, или воспринимаемость - это явления. Начало, конец, жизнь, смерть, и прочее такое, что ни в какую не хочет смешиваться вдоль или по очереди. Логика этому движению досаждает, она есть, но сказать ее объективным языком - это прослыть п(р)ошляком и идиотом, а если не прослыть, то смешать свою геопоэтику с игрой, в которой точно будут жертвы, а значит заставить ее снизойти до телесной срыни. Кто-то найдет в этом зачатки будущего фрейдовского хлеба, кто-то игру достойную дитя, что только что покакало - куда бы не бросать якорь, это ограничивать применение текста до метода, а не мета-контура, который стоит перешагнуть.
Папаша Убю
Мамаша Убю: Говорю тебе, отрок Балдислав победит, потому что за ним правда.
Папаша Убю: Ах ты, погань! Скажи еще, что кривда хуже правды! Оскорблять мое величество? Раздеру!
У него бы мог поучиться Лем, когда придумывал определения своим границам морали, как границам того, что не вернуть назад. Папаша Убю - это если не убийственная шутка, то точно садистский каламбур, который кружиться-кружиться, и не останавливается, пока вы не влезаете в его мир, который Жарри останавливал, чтобы за счет стоп-кадра хоть как-то свести концы с концами. Природа Убю - это нескончаемый кайф, его нельзя останавливать и бессмысленно обрывать на какую-то рациональность за границами его природы удовольствия. Поэтому никакого общего ему не страшно, ни левого, ни правого, он святой дух собственной полноты.
Всем занять боевые позиции! Мы останемся здесь, на холме, и вниз ни за какие пироги не спустимся. Я встану посередине, как живая крепость, а вы меня обороняйте. Пусть каждый зарядит ружье до отказа, ибо восемь пуль — это восемь убитых русских, которые меня уже не тронут. Первым эшелоном вниз, к подножию холма, выставим пехотинцев — пусть встретят русских и чуточку их поубивают, за пехотой пошлем конницу — пусть вступит в ближний бой, а вокруг мельницы расположим артиллерию — пусть стреляет в самую гущу. Мы же укроемся в самой мельнице и будем стрелять из срыномета, дверь запрем на крепкий махинанс, а кто сунется — секир ему финанс!
От этого здесь постоянно могут мерещиться фельетоны на власть, а конкретнее на ее шизофрению. Она подобно полна, будь то правая, как в Короле, хоть левая, как в Закованном, хоть местечковая, как в Рогоносце. Доктор патафизики выписывает себе и мамаше рецепты исходя из желания, которому противны всякие сопротивления ему, ведь они задевают ее в физическом плане. В любой подобной ситуации он открывает нарисованную дверь в стене, а там уже возможно все, что нарисует ваше сознание. В этом плане интересно то, как в искусство и мысль, залезла эта же самая пуританская мораль и либо кастрировала его, либо превентивно сделал низким.
Доктор Фаустролль
Этот месье куда более сведущ в происходящем за бортом его кровати. На ней он плавает и увозит в полукошмарные-полуаппетитные дали покусившегося на него в физической плоскости Скоторыла. Что если и вот бы, в мирах загранненого Парижа, достойны Кэррола с Рабле (а с ними Свифта, да и прочих шутников, не снимающих маски там где этого не нужно). Сатира кажется накаленной до хрустящей корочки, но ей (у-у-а-а) плевать на то, что она высмеивает. Она не выхаркивает его с легкими, оставаясь немного сдутой, а задает те контуры, в которые прекрасно влезет абсурд, особенно визуальный. Доктору все равно, что вы не видите, что он марионетка на веревочках, за которые потом потянут Монти Пайтон и Майти Буш, Стопард и Ходоровски, в общем, все, кто смеются за кадром. Потому что их
Трансцендентный Бог треуголен, а трансцендентная душа богоугодна, а стало быть, параллельно треугольна.
Человек четырехуголен, ибо души не несвободны.
Значит, он — твердое тело, а господь Бог — дух.
Если души независимы и свободны, человек есть Бог
(МОРАЛЬ).
Суперсамец
Наверное, он самый первый супергерой, из тех, что не сделал ничего, чтобы что-то получить свои способности. Сверхчеловек из ниоткуда, который стыдиться своего дара (и кто там умер, Фридрих, он же просто одичал). Природа вокруг него готова побеждать пар и двигательную механику, дыханием и мышечной активностью. Все последние достижения под рукой или над ней, как: Наука следит за вами, Наука с большой буквы — не правда ли, это прописное Н ужасно напоминает гильотину?..
В первом забеге велоэкипаж и без него, справляется с выходом человеческой природы за пределы вечного движения.
Суперсамцу достается победа над электричеством эмоций и чувств - самый современный на тот момент соперник.
Когда же бог с богиней пожелают слиться, они стремятся друг к другу, покидая каждый свою обитель. Мужчина тогда полагает, будто это он сам выбирает женщину, и наоборот… как если бы земля сознательно убеждала себя, что ей следует вертеться! Это пассивное безволие стремящегося в пропасть камня мужчина и женщина называют любовью.
Они отстранялись в те самые моменты, когда иные, напротив, сжимают друг друга еще крепче — оба дорожили своим одиночеством и не желали давать начало новым жизням.
К чему это, когда ты молод? Такая забота о будущем уместна — или, наоборот, уже бессмысленна — на закате дней, когда готово завещание, на смертном одре.
От их истории любви я слезился, никакой высокопарности у такой высокой пары и такая равность, они чуть ли не папаша и мамаша Убю просеянные через Ницше. Вместе это еще одна поэзия, фаллическая, но не фаллоцентричная, женственная, но не загораживающая раздвинутыми ногами горизонт. Патафизиология раздвигает ее границы, и в них воскреснет тот, кто умер от удовольствия жить. Вера вылезает из своих границ, как глаза во время сидения на электрическом стуле. Суперсамец умер за наше с вами приличие, ставшее рамками мета отделяющее его от пато.
Так умер и Жарри, став идеальным новым примером пророка от литературы - скандально известный в узких кругах за широкие идеи вне времени.
16 понравилось
