Волшебная гора. В двух томах. Том 1

Большой роман Томаса Манна рассказывает о жизни швейцарского туберкулёзного санатория "Волшебная гора", который располагался в горах. Манн любил Толстого и Достоевского, поэтому не скупился на объём своих романов. Думаю, как раз любителям творчества вышеназванных писателей полюбится и опус Манна. Я читал его долго, порциями, при этом читал с интересом и всеми теми чувствами, какие возникают, когда книга интересна.

От первой до последней строки романа проходит лишь одна линия - главного героя. Все, кто окружал его за время пребывания в санатории, потихоньку растворились по самым разным причинам. Растворился и сам герой. но об этом читатель узнает при чтении. Как у любого санатория в те времена, пребывание там было забегом на выживание. Кто-то выздоравливал, кого-то побеждала болезнь. Для кого-то жизнь там стала именно что жизнью: люди лечились там годами. При этом было ли это долгое пребывание оправданным - вопрос открытый. Но главный герой Ганс за эти годы тоже изменился. Он увидел и смерть, и любовь, и одиночество, и безрассудство. Медицинский санаторий стал санаторием общественным, потому что жизнь в нём была в некотором смысле сгущенным, хотя и неспешным, подобие той, что была внизу. В этой жизни прошло всё то, чем интересовалось европейское общество в начале XX, что входило в моду, о чём говорили и какие судьбы мира предрекали.

Эта детализация и наблюдательность, объединившая Манна с нашими писателями, делает роман увлекательным, но в то же время некоторым испытанием для нетерпеливых. Поэтому я, безусловно, его рекомендую прочитать, но нужно быть готовым в долгому плаванию, которое будет вознаграждено и поводами поразмыслить, и хорошим послевкусием.

В альпинизме, как известно, выделяют стремительный альпийский и медленный гималайский стили восхождения.
На вполне себе альпийскую «Волшебную гору» Томаса Манна я, несомненно, взбираюсь в гималайском стиле: с основательной осадой вершины, длительной акклиматизацией и установкой промежуточного лагеря.
Короче говоря, я одолела первый том и нуждаюсь в хотя бы непродолжительном отдыхе и переведении духа.
Обстоятельная, неторопливая и даже величественная книга.
В ней явственно ощущается дух века девятнадцатого:

Наверное, дело именно в этом – люди еще не срубили в гигантской мясорубке мировой войны миллионы жизней.
Жизнь ценна, и чужая, и собственная.
Пациенты легочного санатория неспешно, смакуя каждый день, проживают свои жизни.
Смерть стоит у порога каждой комнаты этого санатория, а они обильно кушают, часами выполняют процесс лежания, длительно рассуждают на темы от анатомии до религиозных постулатов.
Ответ на вопрос «Любите ли Вы музыку?» столь обстоятелен, что ответом уже не является.
Путь от первого взгляда до признания героя в любви занял почти год времени и весь первый том романа, а само признание потонуло в омуте многостраничного монолога.
Ну все, я передохнула. Снова в гору.

Игра в "Классики", 2-я заявка, 3 ход

Чтение под девизом " Надо же когда-нибудь ознакомиться". Упоминаний "Волшебной горы" много в культурно-перекрестных отсылках, для меня самые яркие: "Витки" Желязны и "Ветер крепчает" Миядзаки. Если учесть, что знакомство с "Витками" в моей личной хронологии датировано началом девяностых, девиз приобретает дополнительный оттенок настоятельности.
Это было краткое вступление, перейдем к самой книге.

... А они ему, значит, и говорят: что-то ты бледный, тебе бы отдохнуть немного, а потом уже за работу. Да кстати, твой кузен сейчас как раз в туберкулезном санатории лечится, съездил бы навестил по-родственному и сам бы поправился маленько.
Если бы этот роман вместо "Ребенка Розмари" написал Айра Левин, коварный замысел родственников по избавлению от племянника-сироты был бы неназываем, но ощутим. Впрочем, в любом из вариантов авторства немецкий вьюнош Ганс Касторп ничего такого не думает и отправляется навестить кузена Иоахима. Санаторий ведь, а заболеваемость туберкулезом, как известно, в руце божией.
Прошу прощения, что сбиваюсь на ёрнический тон, но Ганс Касторп раздражал меня с самого начала. Своей незамутненной "квадратностью". Сказали учиться на инженера - учился, сказали поехать - поехал, сказали надо лечиться... но это я вперед забегаю.
Рассказывают ему, что зимой трупы из санатория спускают на бобслеях, он возмущается цинизмом собеседника. Прилетели из соседнего номера звуки бурной личной жизни - фу, какое скотство. Кто-то опоздал к обеду и громко хлопнул дверью - да как так можно! Человек дышит одним легким - Что? Разве так бывает? Фу-ты, смехота какая!
Ганс Касторп настолько преувеличенно нормален, что это уже переходит в особый род ненормальности.
Сказали ему, что у него "очажок" в легких и следует в санатории задержаться - остается. Ни малейших сомнений и - тем более- мыслей, что врач может как минимум - заблуждаться, а как максимум - поддерживать самоокупаемость платного санатория. ( Кстати, обе эти мысли в обтекаемых формулировках высказал Сеттембрини, чем снискал мои симпатии).
Лечение в описанном санатории, на мой взгляд, способно здорового, но некрепкого, человека быстро загнать в больные. Бодрая прохлада нетопленых комнат и стакан холодного молока на ночь мне ангину обеспечили бы гарантировано. Гансу, пока он лежит с простудой, даже питья теплого не приносят. Просто уложили и ждут, пока само пройдет. То ли главврач санатория - опасный мономаньях, кроме туберкулеза ничему значения не придающий, то ли автор никогда не страдал простуженным горлом и слабо представляет себе, то ли такова политика отбора пациентов - не справится с простудой, значит, от туберкулеза загнулся бы точно, незачем силы тратить.
Ощутив, что автор, кажется, не на его стороне, герой берет себя в собственные руки. Ганс Касторп начинает навещать лежачих больных и есть в этом, что-то по-правильному правильное. В атмосфере всеобщего размеренного распорядка в сочетании с обреченным отбыванием неопределенного срока лечения и развлечений от нечего делать он находит себе дело. Пусть в душе он немного рисуется перед самим собой, а всё-таки - молодец.
Кроме того, наш юноша принимается читать книги. Немалая доля интересного в "Волшебной горе" - в вековой давности восхищении успехами естественных наук. Дрожь изумления при взгляде на рентгеновский снимок, описание патогенеза туберкулеза, удивленные восклицания по поводу химического состава человеческого тела ( сплошная химия и столько воды, вообразите!) и пренебрежительное, мимоходом, упоминание о каких-то там белках, которые, да, тоже присутствуют, и безответный вопрос: так что такое жизнь, откуда она?
Ночь, Ганс Касторп на своем балкончике, закутанный в одеяла и спальник, листает книги, ищет ответы и словно бы парит над заснеженной долиной.
Сцена восхитительная по настроению, но автор обломил мне читательский кайф, не сделав на этом окончание тома, а приписав празднование Рождества и всякие там серебряные карандашики.

Время как философская категория выступает главным объектом исследования в лучших произведениях Томаса Манна.В "Волшебной горе" перед читателем предстаёт заживо гниющий мирок богачей—пациентов туберкулёзного санатория в Альпах,этакого оазиса мирной жизни посреди утопающей в крови Европы.Действие романа разворачивается на фоне грандиозных исторических событий,лишь отдаленными отзвуками докатывающихся до высокогорного убежища обречённых.Особенность восприятия времени больными,оторванными от мира людьми,придаёт роману тонкий психологизм и философскую глубину.

Третий роман Томаса Манна. 1924 год. Шесть лет назад закончилась Первая Мировая война и по каким-то, неизвестным мне причинам, чахотка становится довольно распространенным заболеванием. По крайней мере, этой же темой, в это же время серьезно увлекался и Ремарк, например.

Где-то вокруг меня проскальзывали неясные шепоты, обрывки фраз, намеки и полунамеки на то, что осилить "Волшебную гору" - все равно, что повторить подвиг сэра Джорджа Эвереста. Не каждому дано обладание таким запасом прочности.

Но начало истории не предвещало ничего сложного, тем более, что после "Будденброков" я готова была подписаться на любые испытания, которыми герр Манн сочтет нужным меня подвергнуть.

Так вот... Молодой инженер 23-24-х лет Ганс Касторп приезжает в горный санаторий "Берггоф" навестить своего кузена Иоахима Цимсена и попутно воспользоваться полезными свойствами горного воздуха и другими возможностями санатория, чтобы улучшить свое здоровье.

И тут случается странное, но не невозможное - разреженный горный воздух становится катализатором собственных, Ганса Касторпа, туберкулезных процессов.

А дальше "Берггоф" поглощает Ганса. Он входит в эту реку и становится ее течением. Тщательно выполняет врачебные предписания (что очень разумно, конечно), подчиняется расписанию, теряет собственную волю, погрязает в пустых рассуждениях о гуманизме, болезни и благородстве, величии неприкосновенности, даже святости умирающего, уважении к умирающему, об истории, прогрессе и о времени.

Время - одно из ключевых философских понятий так неудержимо привлекающих несколько заторможенные темным кульмбахским пивом и, в то же время, разгоряченные повышенной температурой мысли Ганса Касторпа.

В какой-то момент Ганс в качестве протеста против взглядов своих коллег по лечению, начинает оказывать знаки внимания безнадежно больным, заводить среди них знакомства. Но, на мой взгляд, причиной этому благородству не чувство, но чувствительность. По Цвейгу.

В "Волшебной горе", как и в "Будденброках" Манн часто использует фразы-рефрены. А вот герои теряют свою статичность. Ганс, например, из деятельного молодого немца с большими надеждами превращается во что-то нерешительное и увязающее в окружающей его праздности.

И конечно, там, где люди находятся на грани жизни и смерти, они живут жарче и острее. И острее желают чувствовать и любить:

Это Клавдия Шоша - женщина с глазами, которые Сатана-Сеттембрини (еще один очень интересный пациент "Берггофа") называл "волчьи огоньки в степи". Ну как перед такой устоять?

На второй том у меня есть несколько предположений:

• Кто умрет (Ганс? Иоахим?). Кто-то обязательно должен умереть.
• Такое чувство что весь этот санаторий - фарс. Там не лечат, если кто-то выходит из него - то наобум, совершенно случайно.
• Сатана-Сеттембрини - просто демагог. Вся его литературная деятельность - пшик.
• Ничего не буду загадывать насчет Клавдии. Мне кажется, что Ганс Касторп - это слишком просто для нее.

  Откуда столько недоверия? Почему я не верю почти ни чему?

О, любовь, ты знаешь… тело, любовь, смерть – они одно. Ибо тело – это болезнь и сладострастие, и оно приводит к смерти, оба они – чувственны, смерть и любовь, вот в чем их ужас и их великое волшебство!

И все-таки - понравилось. Но до конца почти было трудно: протяженность санаторского времени вот уж действительно волшебным образом (который есть, в сущности, авторский дар) перекочевала не к одному только Гансу Касторпу, но и ко мне тоже. Усугубило – в положительном смысле – впечатления мои и то, что большую часть книжки я прочла лежа, а лежать – основное «занятие» обитателей санатория на «Волшебной горе». Долгое время это едва ли нравилось: к чему мне, я думала, и без того истосковавшейся в белоснежной зиме, эти снега, пусть даже немецкие, эта сплошь и рядом болезнь, эта неприглядная и неясная гуманитарию анатомия и прочая медицина?.. А потом герр Манн нокаутировал меня, взбодрив, двумя последними (в томе, не романе!) подглавами: разумеется, заключительной, с долгожданной инициативой и признанием Ганса («Ты действительно поклонник, который умеет домогаться с какой-то особенной глубиной, как настоящий немец»), и той, что перед ней, в которой «братья милосердия» Касторп и Цимсен развернули свою благороднейшую гуманитарную миссию. Я простила Манну свою прежнюю раздраженность несколько наивным и смешным Гансом; тот преобразился вдруг, заставил восхититься собой, тогда как до того даже сдержанный и безучастный ко всему почти Иоахим мне нравился больше. Короче говоря, герр Манн оставил меня с носом, оставил бессильной предъявлять назревшие было претензии: это мастерски исполненный роман о жизни и смерти, любви и болезни, которые, все четверо, ходят, касаясь друг друга плечом, а то и рука об руку. Впрочем, начинать знакомство с автором посредством этой довольно специфичной – по моему мнению – книги я бы не советовала; начните с «Будденброков», а лучше с новелл: с благородными бюргерскими манерами герра Манна надо свыкнуться, но они так хороши, что, кажется, случись ему писать поваренные книги, я прочла бы и их.

Книга однозначно заняла своё место в списке любимых - паззл сошелся, начиная от самого сюжета и заканчивая обложкой с картиной Ремедиос Варо - и это не единственные занятные совпадения, которые я обнаружила, наткнувшись на "Волшебную гору" почти случайно.
Произведение крайне обстоятельное, вдумчивое, где дух эпохи и замкнутый быт санатория для больных туберкулезом переплетаются с размышлениями героев - поскольку в сложившейся ситуации размышления и беседы на самые разные темы являются основным "занимающим" плавно и размеренно текущее время фактором.
Сразу перехожу ко второй части.