Бесчестье. Осень в Петербурге

Коли все летить під три чорти - філософствуй

Уединение — это роскошь, без которой вполне можно обойтись. Народ в уединении не нуждается.

Слова что ветер — сегодня здесь, завтра там. У них нет хозяина.

Меня тошнит от вас, стариков! В день, когда мне исполнится тридцать пять, я пущу себе пулю в лоб, клянусь!

— Что за глупости, Федор Михайлович, — отвечает она, улыбаясь краешком губ. — Павел с вами. Вы его дом. Он в сердце вашем. Куда поедете вы, туда и он.

Всем нам воздается по заслугам нашим, в высшем, стало быть, смысле. И все же я иногда подумываю: а не заслужили ли мы также, каждый из нас то есть, пристанища, приюта, в котором правосудие смягчится на время и кто-нибудь нас да пожалеет?

Образованной ее, разумеется, не назовешь, и все же редко доводилось ему слышать столь чистую русскую речь. Словно птица бьется во рту: мягкие перья, мягкие взмахи крыльев.

"...я живу, я жил, я прожил..."

Мы не животные, мы существа иного порядка. Не обязательно более высокого, просто иного. Так что, если мы намерены проявлять по отношению к ним доброту, давайте проявлять ее из великодушия, а не потому, что мы чувствуем себя виноватыми или страшимся возмездия.

- Разумеется. Никто ее больше не финансирует. Животные в перечне государственных приоритетов не значатся.

• Она, должно быть, впала в уныние. Да и ты тоже.
• Да. Нет. А это важно? По крайней мере, животные, которым она помогает, уныния не испытывают. Они испытывают большое облегчение.

Сердце — старательный вол, вращающий мельничные жернова, он даже не поднимает удивленного взгляда, когда над ним взлетает топор, но принимает удар, падает на колени и испускает дух.

Революция есть конец всего устарелого, включая сюда и отцов с сыновьями. Конец наследования, конец династий. И если это подлинная революция, она обновляет сама себя постоянно. С каждым поколением старая революция отвергается и история начинается заново.......
Все изобретается заново, все отменяется и перерождается: право, нравственность, семья - все. Все узники выходят на свободу, все преступления прощаются.

Когда смерть разрешает от всех уз, остается лишь имя.

Ирония происходящего не ускользает от него: тот, кто приходит учить, получает горчайший из уроков, а те, кто пришёл учиться, не научаются ничему.

Вдвоем они мысленно созерцают эту картину: молодая жена в аляповатом платье и безвкусных драгоценностях, нетерпеливо потягивая носом воздух, влетает в квартиру; на кухне в клубах пара муж, бесцветный мистер Праведник, помешивает что-то в кастрюльке. Обмен ролями: хлеб буржуазной комедии.

— Я сейчас пойду, — шепчет он или ему кажется, что шепчет. — Но я вернусь.
"Я вернусь" — обещание, данное им, когда он впервые отвез мальчика в школу. "Я тебя не брошу". И бросил.
Он засыпает. Во сне он летит вдоль долгого-долгого водопада в омут и отдается падению.

«Мы не можем позволить, чтобы правосудие отправлялось страховыми компаниями.»

«Но так ли уж необходимо ему продолжать чтение? Что еще должен он узнать о времяпрепровождении Байрона и его друзей в старой Равенне? Разве он уже не способен придумать Байрона, подлинного Байрона, да и Терезу тоже?»