Птица в клетке

Удивительные вещи иногда происходят. Сегодня полезла в шкаф за словарём и обнаружила рядом с ним стихи Олега Григорьева. Не было его у меня. Хотелось эту книжку, выпущенную уже два года назад в общем-то небольшим тиражом, но не случилось. "Птицв в клетке" - самое полное собрание его произведений.
Все поголовно удивляются, что я люблю ТАКОГО поэта. А я люблю.
Мне говорят: он детей не любит. А я говорю: да он же играет, не может он детей не любить: сам почти как ребенок. Запойный, сидевший, проживший неполных пятьдесят лет ребенок, никак не желающий взрослеть. В мемуарах рассказывают: он очень долго всем говорил, что ему 17 лет, да и выглядел он именно на них : был невысок, моложав, тонкой кости...
Мне говорят: он жестокий до извращенности (ужас: в 16 лет написал стихи про электрик Петрова). А чего тут жестокого? Просто смеётся. Над этим обычно не смеются, ну не так... А "Сон смешного человека" у Достоевского? Ведь и смех бывает страшным, а порой и ритуальным.
Мне говорят, что стихи у него неправильные. Я отвечаю, что неправильные, негладенькие стихи, пожалуй, лучше и ближе всего. А у Григорьева они разные. И вообще, странно обвинять поэта, что мир таков, каков он есть: страшен и абсурден.
А вот кто притащил в мой дом Григорьева так, что я не заметила, не знаю. Узнаю: дам по шее: книжки в руки отдавать надо!

Ни баб, ни выпивки, ни денег -
Такое злое было лето.
Я закопался в муравейник -
Плоть обглодают до скелета.

Ему не надо есть и пить.
Лежи себе в тиши.
Ни танцевать, ни баб любить -
Питайтесь, мураши!

Однако бедный мой скелет
Остался в бренном теле.
Стащили те меня в кювет -
А есть не захотели.

Ни на кого не похожий поэт, с трудной судьбой. Не дружил с милицией и властью вообще. В книге очень много стихов для детей и взрослых, и смешных и грустных. Есть и «страшилки», бандитские стихи и много других. Знаменитому футболисту Диего Марадоне посвящена целая поэма. При жизни почти не печатался. Многие стихи знакомы, но я не знал раньше, что их автор – Григорьев. Удивляет оптимизм автора, жившего такой беспокойной, временами запойной жизнью. Очень хорошо и интересно написал во вступительной статье о Григорьеве М. Яснов. «Григорьев родился 6 декабря 1943 года, а умер 30 апреля 1992 года. Он должен был стать художником, но, по его собственным словам, «не отстоял себя как живописца». В начале 60-х его изгнали из СХШ при Академии художеств. Изгнали за то, что он отказывался целый семестр рисовать поставленные для натуры ведро и веник, за то, что рисовал не то и не так, за то, что был насмешлив и скандален, за поэму «Евгений Онегин на целине», за такие, например стихи, которые однажды нашел в своем кабинете записанными на доске учитель физики:
Когда бы с яблони утюг
Упал на голову Ньютона,
То мир лишился бы тогда
Всемирного закона»
Судьба Григорьева типична для российского поэтического быта. Бедолага, пьяница, головная боль милиции и восторг алкашей, почти бездомный, он был человеком поразительно органичным. В трезвые минуты – обаятельный, умный, иронический собеседник; в пьяные – чудовище, сжигающее свою жизнь и доводящее до исступления окружающих. Эта горючая смесь высот бытия и дна быта пропитала его стихи. Говорят, что, когда литературное начальство подняло скандал по поводу его детской книги «Витамин роста», один из главных московских писателей сказал: «Мы еще разберемся с детскими книгами, которые выпущены по заказу зарубежных спецслужб».
Ольга Тимофеевна Ковалевская, редактор его третьей и последней детской книги «Говорящий ворон», рассказала о своем знакомстве с поэтом. Он не пришел в издательство в оговоренный по телефону час, и после долгого ожидания она спустилась по делам на первый этаж. Там она обнаружила неизвестного человека – он держал в руке стрижа со сломанной лапкой и безуспешно дозванивался в ветеринарные лечебницы. Это был Олег Григорьев – подходя к издательству, он нашел раненую птицу, зашел в первую же издательскую дверь, и, забыв про все на свете, стал заниматься судьбой птицы. Стрижу наложили лубок, но дома у Григорьева птица умерла. Так появилось одно из лучших его, на мой взгляд, стихотворений «На смерть стрижа»:
Хоть у плохого, да поэта
В руках уснула птица эта.
Нельзя на землю нам спускаться,
На землю сел – и не подняться…».