У любви, есть свои странные, чеширские тропки, заросшие травкой и лунным светом.
Я несколько лет не читал Бальзака, он мне нравился, но не входил в список моих любимых авторов.
Но, видимо, что-то во мне расцвело навстречу Бальзаку — в тоске по моему смуглому ангелу, с которым я расстался.
В горе вообще растёшь удивительно быстро, замечали? Почти как «неведома зверушка» в сказке Пушкина. Только вместо бочки в океане, мы порой смотрим на мир, из голубой бочки своего грустного окна: порой так настрадаешься, что кажется, тебе — лет эдак, 300 уже. И даже удивляешься порой: и почему тебе не уступают место в транспорте? Старушки. Ты перерос свою судьбу, пару раз, свои чувства и надежды, пару раз умер и родился и снова умер, твоя любимая стала за это время — прелестной травкой на могилке, а ты стал карим ветерком, и снова её полюбил и приласкал, и вот таким вот окольным русским путём любви — дорос до Бальзака: пусть и не совсем человеком.
Знаете, какая есть высшая ступенька одиночества?
Нет, это не тогда, когда вы грустно завернувшись в тёплый плед, со слезами на глазах, читаете ночью, книгу о любви при свете бра у вас за плечом, так похожего на нечаянно проросшее у вас — яркое крыло.
И даже не тогда, когда вы готовите себе чай, и с грустной улыбкой разговариваете с ним, продолжая какой-то старый и нежный разговор с вашим любимым человеком. Это почти нормально.
Последняя ступенька одиночества — это когда ты начинаешь.. разговаривать с книгой. Вслух. И даже.. ссориться с ней. И ждать от неё, отклика, и даже — письма.
В этом чудесном маленьком романе Бальзака, есть одна героиня, похожая на моего смуглого ангела: как и у неё, у героини были удивительные глаза, чуточку разного, табачного цвета.
Когда Бальзак написал, что для влюблённого в неё юноши, вся его жизнь и судьба сосредоточились в её удивительных глазах, я с улыбкой прошептал Бальзаку, погладив книгу у себя на коленях: неужели о моём московском ангеле, о его дивных глазах, писал и Бальзак? Неужели её воспевали в веках, — Боттичелли, (у неё такие же чудесные пальчики на ножках, как на картине Рождение Венеры: пальчики рядом с большими, чуточку выше них), и Петрарка её воспевал (волшебные каштановые волосы), и Вознесенский (карие вишни глаз), и вот.. Бальзак подключился, нежно назвав свою героиню — Травкой.
Это нежное прозвище моего смуглого ангела. Но как? Как Бальзак об этом узнал в 1839 г?
Сижу в кресле, с блаженной улыбкой, поглаживая книгу, «за ушком», как странного и нежного зверька, который щурится своими страничками, от наслаждения, как и я, впрочем, и читаю письмо милой Пьеретты, своему любимому:
ведь ты никогда меня не разлюбишь, правда?
И мои губы, губы-лунатики, сами собой шепчут вслух: никогда не разлюблю тебя, Травка. Чистая правда..
И тут я не удержался, и со стыдом, покраснев даже, спросил у Бальзака… у Пьеретты-Травки: а ты меня?
И знаете что удивительно? Я ждал ответа!!
Нет, я не идиот. Я не ждал, что книга мне ответит. Голосом… Бальзака. Басом. Травка — басом. Я бы побледнел, вскрикнул и упал в обморок.
Я ждал ответа — в строчках романа. На следующей странице..
Но ответа не было. И тогда, как и полагается одинокому романтику… в психушке, я сам написал ответ. Точнее — письмо. А ещё точнее — я переписал на зелёный листочек, с телефона, письмо моей Травки, очень нежное, и спрятал его между страничками «грядущего».
Я знал, что читая книгу на весу, дойдя до этой странички… перевернув её, письмо улыбчиво упадёт мне на колени: письмо от Пьеретты, мне! От моей Травки!
Да, у любви, порой свои странные тропки, заросшие травкой.
Так порой встречаешь на улице старого друга, или возлюбленную, с которой давно расстался, вы просто пьёте чай в кафе, просто мило болтаете, прогуливаетесь по вечернему московскому парку..
И вдруг — просыпаетесь в одной постели, со смуглым ангелом!
Так и я, с Бальзаком, проснулся в одной постели. Больше того: я с Бальзаком принимал ванну с розовой пеной и читал ему стихи о самой прекрасной женщине на земле — о московском смуглом ангеле.
Со стороны, наверно, это выглядело чуточку странно: я, голый и в пене, но счастливый, до розовых ушек, сижу в ванне, с Бальзаком, и читаю ему стихи, а мой кот Барсик, сидит рядом, возле ванны и смотрит на нас, улыбаясь хвостом.
У романа Бальзака, есть интересная предыстория.
Летом 1839 г, вся Франция следила за одним судебным процессом: знакомый Бальзака, журналист, убил двоих человек: жену и слугу своего.
Его приговорили к смертной казни, через отсечение головы. Все газеты писали об этом и даже публиковали подробные планы местности, где произошло убийство, рисовали расположения тел.
Бальзак вступился за своего приятеля.. хотя и считал, что это он убил. Впрочем, Франция разделилась по этому поводу.
И даже спустя век, не была поставлена точка: были написаны книги по этому громкому делу. Мол, произошла судебная ошибка и человека казнили зря.
Дело и правда было интересным. Пейтель — так звали обвиняемого — возвращался с женой, в карете, в своё поместье.
В это время, ему и его семье угрожали в письмах, и потому он был осмотрителен.
Но как бывает в романах… на всё не осмотришься. Особенно если эти письма писал.. твой слуга, который ехал в соседней карете.
Как уверял потом Пейтель, на ходу, как в вестернах, всё и произошло, и слуга выстрелил в Пейтеля, но попал в его жену: она была на шестом месяце беременности.
Жена умерла, и Пейтель, сходя с ума от боли и гнева, погнался за слугой, спрыгнувшего с кареты, и проломил ему голову — молотком.
Правда, многие говорили, что у слуги и его жены, был роман. И потому Пейтель сам убил и жену и слугу.
Во всяком случае, в конце лета, Пейтеля казнили, а осенью, эмоционально заряженный этой трагедией, Бальзак написал свой роман.
И знаете что странно? В этот момент, у Бальзака был роман на расстоянии — с замужней женщиной, подданной Российской империи — Эвелиной Ганской.
У неё была очаровательная дочка — одиннадцати лет, которой он и посвятил этот роман. Более чем взрослый роман, роман-сказку, для взрослых, рассказывая в ней реальную сказку о Золушке, которая заканчивается не хрустальными туфельками на ножке, и поцелуем с принцем, но… моральным изнасилованием юной девушки, экзистенциальной тошнотой от маразма, злобы людей и этого глупого мира, завершающейся реальной рвотой после кошмарного разговора, где девушку словно ментально и при всех — насилуют (такого не было даже у Сартра в его «Тошноте»), и как изюминка на тортике этого безумия, Золушке в конце романа — делают трепанацию черепа, в лучших традициях Кена Кизи.
Заметьте, как странно, гений бессознательного, Бальзака, обыграл в этом, реальный момент с проломленным черепом слуги, в деле Пейтеля, и отсечение головы самого Пейтеля.
В начале романа, Бальзак снова завязывает такой крепкий и безумный узел из имён и родословных, разобраться в котором вполне, можно лишь при помощи 6-го чувства. И читатель порой будет с улыбкой ловить себя на мысли, что у него есть-таки шестое чувство, правда.. оно мигает, как перепуганная лампочка в тёмном подъезде где-то в хрущовке.
Мне кажется, Бальзак и сам не всегда мог разобраться во всём этом, и если бы его допросили.. мог бы нежно путаться в показаниях.
Я бы сравнил это с каруселью и центробежной силой: вы читаете на 2-3 страницах, о целом букете имён и запутанной, как терновник в заброшенном доме, родословной, и вдруг вас выкидывает куда-то в сторону, и вы открываете глаза, лёжа в травке и смотря в голубое небо, как Князь Болконский, только с вами, рядом, лежит ваш милый кот Барсик, или чашечка кофе… и вы все вместе смотрите с блаженной улыбкой, в высокое и синее небо… скрытое за потолком.
Это похоже на бред жизни: порой обернёшься за плечи событий — а ни черта не понятно, как так вышло, что ты оказался именно тут, сейчас… голым, в ванне, с Бальзаком.
Так и в романе: даль проясняется и ты читаешь о чудесной девочке Пьеретте, с удивительными глазами, чуточку разного цвета.
Мать её была влюблена в конце жизни в одного отважного капитана.
И вот тут улыбается искорка нежного Бальзаковского фетиша: Бальзак любил нежные тени инцеста. Именно — нежные и спиритуалистические, почти крылатые. У него эти тени есть во многих произведениях: Златоокая девушка, Проклятое дитя.. Правда, там кузен и кузина.
Дело в том, что у этого капитана, уже от его жены, родится чудесный ребёнок-непоседа, который влюбится в дочку, возлюбленной капитана — Пьеретту.
Очаровательнейшая неопределённость Бальзака. Он пишет о том, как этот капитан, после смерти матери Пьеретты, спустя полтора года, умер, не то «от горя, не то от ран, коих у него было — 28».
Всё как в жизни, правда? Нам порой не хватает именно такой блаженной определённости. Но иногда.. её слишком много, в любовных муках, и мы теряемся в ней, и себя теряем, думая, что любовь умерла, или мы — умерли.
Бальзак чудесно пишет о том, что между сыном капитана — непоседой Бриго, и Пьереттой, уже с детства была такая беззаветная и чистая любовь, какая редко бывает на земле, которая извечно существует на нашей планете, раза 2-3 в столетие цветёт на земле, как алое на острове Isola Bella.
Отречься от такой любви — всё равно что убить человека. Нет, хуже: убить ангела.. а может даже и — бога.
К слову, мы как-то не задумываемся над этой мыслью, которую привыкли недодумывать: если бог — есть любовь, то значит, увеча любовь или сомневаясь в любви, мы сомневаемся в боге и распинаем, снова и снова — бога, ну уже в наших сердцах: из века в век, и днём и ночью, словно светлячки, вспыхивает и гаснет в сердцах мужчин и женщин — крест сверхновой Распятия. И нет конца, смерти и воскресению бога в этом глупом и жестоком мире… людей.
Иллюстрация к роману. Художник - Пьер Видаль.
Фабула сюжета и правда похожа на вечную историю Золушки, которая стала уже таким же прочным архетипом, как мифы об Амуре и Психее.
Юная Пьеретта остаётся сиротой. За её спиной, хтоническая родня, раскрадывает наследство, и девушку в итоге забирают к себе, её кузены: брат и сестра, но они много старше неё.
И тут снова у Бальзака вспыхивает.. тёмный свет инцеста. Но уже не физического: инфернального.
Брат и сестра, живут друг с другом, как муж с женой. Нет, никакого интима. Просто обычный разврат, который мораль почему-то «ценит» много выше. Ибо обычный и невинный интим, считает развратом, а кошмарную хтонь человеческой гнусности, насилующей прекрасное и душу, так, как не снилось и де Саду — мораль называет просто милыми огрехами, с которыми мы вполне миримся в обществе, особенно если на этих звериных мордах страстей — красивые маски морали и ложной благопристойности.
Бальзак создал удивительный городок, населённый чудовищами. В своё время Достоевский напишет о городке Скотопригоньевске, где будут жить «Бесы», а у Бальзака — Провен.
Бальзак же пишет о мрачном, но.. с виду, прекрасном городке, под которым — древние склепы и могилы.
Конечно, в идеале, можно было бы конечно развить эту тему, Бальзаку.
У многих писателей, есть этот приём, когда они сравнивают своих хтонических и злобных персонажей, с теми или иными зверями.
Но у Бальзака в данном романе, это особенно великолепно, и похоже на чудовищно-прекрасные сны Иеронима Босха.
Это уже не просто милый символизм. Когда Бальзак то и дело сравнивает кузину Пьеретты, которая её мучает и насилует — ментально, с разными зверями, ирокезами, и руки её — с клешнями краба, то невольно задумаешься о мистической мысли: а что.. если есть чувства в нас, которые не совсем принадлежат — людям?
Вы не замечали, смотря на некоторых людей, их чувства, что они словно бы принадлежат иным временам?
Есть лица, словно бы из времён Гомера, или древней Руси, есть чувства, словно бы из средневековья, а некоторые чувства столь бесчеловечны и мглисты, что словно бы они были когда-то давно, когда этот человек не родился ещё — зверем, сороконожкой скользкой, или крабом, или зайчиком, прости господи.
И весь этот апокалиптический зоопарк, словно в ковчеге одной судьбы, мучается в тесноте Одного человека.
Но порой звериного и Прошлого, больше, чем человеческого и Настоящего: большая часть человека словно бы живёт во времена ирокезов, и нечто бесчеловечное в нём живёт: иные чувства, так и норовят пошевелить усиками и сорока ножками. Жуть.
Так вышло и с кузиной Пьеретты, старой девой.
Тут тоже есть своя трагедия. Брат и сестра, родились у кошмарных родителей и страдание, с детства, изуродовало их души и судьбы, деформировало даже.
Я бы сравнил это с цветком комнатным, о котором все забыли и он был долгое время прижат к окну, скрючившись и прорастая как бы «в себя» — он тянулся к солнцу и небу, но упирался в окно и уродовал себя.
Убери такой цветок от окна, и он будет изуродован, скрючен.
По человечески жалко, брата и сестру, которые выросли в чудовищ.
И что страшнее всего, ты понимаешь, что даже в образе чудовищ, в каждом есть ростки божественного. Просто нужно дать им условие прорасти. Не дали. А наоборот: окончательно убили в них всё божественное.
Меня поразила одна мысль Бальзака: «ненависть и злоба, некогда одушевляли его..».
Вроде бы простая и мимолётная мысль, о психологических качествах не очень хорошего человека.
Но если подумать над ней.. словно есть люди, у которых есть недостаток души. Есть же недостаток кальция в организме или железа, или недостаток пигмента.
Это несчастные люди. Их можно было бы назвать людьми-уродами. В хорошем смысле, с русской оскоминкой — юроды.
Словно у них не хватает души для жизни, и им нужно насильно и искусственно воссоздавать её - в гневе, ненависти, обидах..
И вот тут невольно подумаешь: почему так? Одних людей, страдания, деформируя и уродуя, всё же заставляют в них цвести божественное. А у других — страдание окончательно выжигает всё человеческое.
Словно страдание, это некая атмосфера иной планеты — ад. И если человек, душевно, предан иной планете — Любовь, то страдание может убить в нём тело, судьбу.. но не душу.
Так и у Пьеретты. Мне безумно понравилось сравнение Бальзака мучений Пьеретты, с мученицами христианскими, но только у мучениц, перед их смертью, в сердце открывался свет и небесные видения рая, ангелов.
А для Пьеретты.. её милый непоседа Бриго, был как бы видением рая в аду её жизни.
О мой смуглый ангел… в моей мученице-жизни, один твой носик неземной, сияет мне сильнее и нежнее, чем тысячи ангелов.
Кстати, у Бальзака, оказывается, чудесное чувство юмора.
Он описывает, что кузина, старая дева, уродик злобный, улыбалась своей странной и нежной улыбкой так… что даже отряд отважных казаков, обратился бы в бегство.
А как вам такой образ? Кузен-уродик по вечерам так страшно зевал в своём мрачном доме, что людям на улице казалось, что он резал сестру.
Вроде смешно, но психологически верно и даже метафизично: словно тень движения чувства или эмоции, становится больше человека, становится монстром.
Из разговора монстра-кузины, с милой Пьереттой:
- Где у тебя болит?
- Везде!
- Не может этого быть! Если бы везде болело, тебя в живых бы не было!
Тоже показательный момент. Кузина — живёт в мире плоти, фатальной разумности. Она не может понять, что «везде может болеть», когда тело становится сплошной израненной душой, когда есть такая стадия страдания и отчаяния, что стираются границы между душой и телом: к слову, это почти синдром ангела. На этой стадии, интим и страдание и красота далёких звёзд, стихов, биения сердца или нежности плоти — единая мелодия и единый взмах раненого крыла.
А для «нормальных», у кого душа и тело ещё не стали чем-то одним — сплошной душой, есть моральный ад деления, на душу и тело, на то, что любовь, душа, тело и красота — могут быть постыдными и греховными.
Так и для Пьеретты, запертой у монстров на третьем этаже, переписка в ночи, с её непоседой Бриго, стала неким мистическим сексом.
Знаете что мне напомнил метод общения юного Бриго и Пьеретты, которая на верёвочке, втаскивала в окно, письмо своего непоседы?
Нить Ариадны. Вот только девушка в плену у чудовища, а не доблестный рыцарь.
Разве это не высшая романтика, когда юная девушка, словно она делает что-то греховное (ибо так учит мораль и чудовища), в своём аду, просто нежно общается с непоседой Бриго и прячет его письма.. в корсет, подшивая к нему, письма, чтобы не нашли? Носит письма у груди! Письма — равны корсету!
Разве это не о нас, мой смуглый ангел? Слова Бальзака — их чувство было столь огромно, что его хватило бы на 10 человек!
Знаете, что будет, если не просто романтически зажмуриться от этой мысли и помурлыкать, но и додумать эту мысль?
Если влюблённых, с Такой любовью, разлучают.. или сами люди, убивают в себе Такую любовь, то в них словно бы умирают несколько людей. Снова и снова. И человек сам не понимает, почему ему так тошно и плохо.
У обычных людей с обычной любовью — на одного человека, когда любовь отжила, они просто пострадали и как деревце по весне, цветут для новой жизни и любви.
А такие люди.. умирают снова и снова, тоскуя по любимому, и странные, ночные письма-лунатики, словно душа, покинувшая тело, летят осенними ласточками, к любимому.
И даже если писем нет.. сны-лунатики, мысли-лунатики, летят. Правда, мой смуглый ангел?
Меня пронзила мысль Бальзака о том, что никто не может нам запретить думать о любимом, ни мораль, ни люди, ибо мысль, это та живая и сверкающая тайна, которая связывает нас с богом.
И в этом смысле, словно бы нежная рифма - другая мысль из романа о том, что «они понимали друг друга даже на расстоянии, в молчании».
И это тоже про нас, мой смуглый ангел. В молчании ведь мы чуточку умираем. Молчание — это язык бога, звёзд, ангелов. Травки..
В молчании мы можем стать травкой, ласточкой.. стихом прорасти на ладошке любимого человека, или улыбкой его грустной, стать, во сне, или когда он читает вот эти строки.
Любимая.. хочешь, я прорасту нежной ромашкой на твоих милых устах?
Просто произнеси слово — ромашка, и улыбнись, и коснись своих милых уст. И имя моё произнеси..
Хотя, не надо: моё имя стало — ромашкой.
Меня посетило маленькое озарение.
Нет, это почти не связано с тем, что я допил второй бокал вина.
Я про стиль Бальзака в этом романе. Некоторая избыточность стиля и мелодрамы, страстей.
С одной стороны, ты понимаешь, что, например, Чехов бы ужаснулся, если бы он стал писать о трепещущем сердце и нежной нуге чувств.
С другой стороны ты понимаешь с грустной улыбкой: Чехов, при всей своей гениальности — мужчина.
Бальзак, как и Платонов, и Цветаева, Перси Шелли, они уникальны тем, что могли самозабвенно преодолевать человеческое, свой пол, становясь — сплошной душой.
Давайте честно: когда мы любим по настоящему, мы не оглядываемся на обиды, сомнения, мораль, страхи, гордости, на изящество тех или иных слов, которые мы говорим любимому, нам не важно, бежим мы за любимой в модном платье, по улице, или в одном тапке, и в старом халатике (пусть и ментально, не физически: я ведь бегу за тобой, мой московский неземной ангел, в одном тапке и в пижамке, уже много лет, и мне плевать на мнения людей и вон ту перекрестившуюся старушку).
Это для «мужского или женского», для разума и стиля — важен весь этот изящный бред. По сути, стиль - это последняя, небесная ступенька морали. А значит — нечто ущербного и земного.
Набоков презирал Бальзака и Достоевского, как раз из-за их нарочитого мелодраматизма, который в данном романе, у Бальзака достигается почти космических и инфернальных размеров.
Просто мне грустно. Ладно Набоков не понимает Бальзака или Достоевского, это нормально: так же нормально, как если бы северный олень не понимал красоты пальмы в +40 на берегу океана.
Но когда простые читатели глумятся над Бальзаком, Достоевским или Платоновым, не потому, что они прекрасные олени, прости господи, но из-за дури барской, или внутренней пустоты, это печально.
Я не понимаю, почему этого не заметил раньше: Бальзак делает в своём мелодраматизме, от которого отворачивают свои носики, снобы, именно то, что делает Андрей Платонов в своей гениальной и лунной прозе: он не оборачивается на мораль или стиль, как лакей на Господ, как это делают большинство писателей и читателей, он не боится вплавлять в свой текст, слова-уроды из советской жизни чиновников, но они, в тексте Платонова, как распятые солнцем, древние насекомые, в янтаре, так и у Бальзака, клише (которых как чёрт, ладана, боятся большинство читателей и писателей, толком не понимая природу клише и прекрасного), или излишний мелодраматизм, вплавлен в единый поток жизни, соприкасаясь с Небесным.
Бальзак не боится, брать любой материал, будь то самое захолустное и розовое клише, если в данною минуту он может с её помощью, как бы перевязать «оголившийся провод» прекрасного, и возобновить связь с Небесным.
Повторяю: для большинства писателей, и читателей — это запретная тема, её высокомерно чураются и глумятся над этим.
Просто мне показалось безумно важным показать, что этот метод Бальзака, и Платонова, можно переложить и на язык любви.
Мне кажется, что Бальзак в прошлой жизни, был женщиной. Более того — он в прошлых жизнях, во всех, был женщинами, и лишь в первый раз — мужчиной, в образе Бальзака.
Потому все движение чувств Бальзака — с грацией вечной женственности, не в смысле пола, моды, а в смысле понятий Соловьёва и Блока.
Словно исполинская женщина, чьи крылья — распростёрты в века, впервые проснулась в теле мужчины, и каждое движение мужчины, для неё неземная забава и чудо. Потому что одухотворена — тайной женственности.
Если сердце трепещет и поёт соловьём, какого чёрта, душа должна покоряться этому милому и строгому аутисту — разуму и телу, и осаживать себя, выражаясь по-чеховский суше и строже, заковывая чувства в изящные корсеты стиля?
У Бальзака, эта избыточность стиля, сродни астральным завиткам мысли, от движение души в сияющей пустоте, и женщины как никто знают реликтовый свет этого движения и томления крыльев, когда они чувствуют движение платья в пространстве, или развевающиеся волосы на ветру, или малейший шелест платья и его складочек, которые когда-то в плане души, устремлённой к небу, почувствовали архитекторы готических соборов.
С одной стороны, бросается в глаза, что Бальзак несколько преувеличивает страдания Пьеретты, особенно когда сравнивает её с Беатриче Ченчи (кстати, гениальная трагедия Перси Шелли): её казнили на площади, её, мученицу, кого насиловал отец, держа в темнице, прикованную.
Но с другой стороны, это всё те же избыточные готические завитки теней от листвы, в порыве ветра: только для аутиста-разума, это выглядит избыточным и неправдоподобным.
Разум смеётся и не верит, когда мы говорим в муках любви: мы умираем..
А душа и бог, знают, что любовь — это высшая форма жизни, и в любви человек может умереть несколько раз, а разум и люди, не заметят этого.
Бальзак сделал из Пьеретты, не столько Золушку даже, но, почти — девушку-Христа, в смерти которой виновны не только два уродика нравственных — брат и сестра, но и весь город, погрязший в «человеческом» слишком человеческом, как сказал бы Ницше.
Вы представляете новое и экзистенциальное измерение ужаса распятия?
Христос — девушка, Свет любви пришёл в людям.. но любовь не нужна людям. И Христу делают.. трепанацию.
Поневоле подумаешь: может такова судьба подлинной любви на земле? В мире людей?
56 понравилось
