Валькирия

Летние облака плыли над вершинами леса, предвечернее солнце понемногу их золотило. Облака сходились и расходились, а меж ними светила бездонная синева. Вот синий разрыв меж двух белых комков стал похож на токующего глухаря: не всякая человеческая рука сумела бы так вывести распущенные крылья, изогнутую шею птицы, закинутую головку... А вот зыбко возник вдалеке насторожённый, принюхивающийся вепрь... Облака сметанились, их края теряли чёткость и понемногу смыкались. За такими облаками частенько следуют страшенные тучи.
Скоро солнышку придёт пора отдыхать, прятаться с глаз косматый земной горб. Поднимается по стволам густеющая темнота, пробудится в дупле сова, загорится во мраке зелёный глаз лесного кота...

Во сне раскрывается око души и зрит невидимое наяву. Крепкое тело до срока прячет недуг, а заснёшь - и помстится, что  заболелл. Бывает, во сне громким кличем кличет беда, прихватившая кого-то в чужом далеке. Разгадаешь увиденное - быть может, узнаешь судьбу. Или задумаешься, в себя глянешь поглубже.
...Такие сны шлют хранители-Боги. Иного хлестнуть по рукам, отшибить охоту к злодейству. Иного предупредить и спасти. А иного еще - наказать, отплатить за давнее малодушие, быть может, не ведомое никому. ...Не молятся этому Богу, и у каждого он свой. Малый или великий, смотря по тому, каков сам человек.

Вот так кончилось лето. А потом чередой пошли туманные дни, когда трава еще зелена и свежа, но в воздухе реет предчувствие инея. Были, конечно, ослепительные золотые рассветы, но редко. Осень выдалась дремучая, слякотная и кромешная. Только ведь и тут у меня все было не как у людей: мне нравился заунывный осенний дождь. Нравилось сидеть у ласковой каменки,слушая шуршание и топоток в пожухлой траве на крыше избы. Задумаешься, глядя в огонь, и покажется: это собрались к теплу маленькие существа, которым мы оставляем краюшки у родника, у скрещение троп, у края болота... Невольно помстятся озябшие лешачата, жмущиеся напоследок к жилому углу. Тоже страшно, небось, засыпать на целую зиму. Лесная сила крепче нас помнила времена мертвого солнца, когда год за годом не приходила весна... Сбудется ли на сей раз?

– Сговорил я тебя, беспутную, – сказал дядька и пристукнул кулаком по колену. – Благодари! …всё, мёртвым голосом сказал во мне кто-то другой. Вот и всё. – За кого, батюшка?.. – спросила я еле внятно, так, что дядька даже подался вперёд, прислушиваясь, что лепечу. Девки редко отваживаются прямо спросить – за кого. Убегают с жарко и сладко колотящимся сердцем и лишь после, окольными путями выпытывают, кто суженый – тот ли, с кем миловались, с кем у святых ракит о любви толковали на великом празднике, в короткую летнюю ночь? – За Соболька, – ответил дядька сердито.

…Было бы поистине удивительно, если бы ночью мне не приснился Тот, кого я всегда жду. Мне приснился наш свадебный пир, и как нас наконец подняли из-за стола и свели в клеть, и прикрыли за нами тесовую дверь. Лежали там, на чистом полу, славные тугие снопы, числом тридевять. А сверху – пушистые меховые одеяла. И стрелы воткнуты были в стены по всем четырём углам, и были подвешены на те стрелы пахучие свежие калачи… Он обнял меня, потом отпустил. Молча сел на постель, и я склонилась разуть, снять с него сапоги. Без этого не родится на свет новый Бог, Бог нашего дома… Подняла голову, нашла глазами его глаза… и не снесла суровой и горькой нежности, светившей мне из их глубины! Обхватила его колени, изо всех сил прижалась лицом и заплакала. Как же часто я плакала в таких снах. На сей раз – от мысли, что наше счастье будет не вечным, что, однажды состарившись, я снова могу его потерять… Он нагнулся и подхватил меня на руки, и я была птенчиком у него под крылом. Бережные ладони вытерли мои слёзы, а потом стали рассказывать, что мы долго-долго будем с ним вместе – а если когда разлучимся, то не навек, ибо нет смерти, а есть несчитанные миры и вечная Жизнь, рождающая сама себя без конца. Мы будем всегда в этих мирах, и Злая Берёза… при чём тут Злая Берёза?..

После гибели Славомира наступила быстрая осень. В день сражения берёзы на островах чуть начинали желтеть, теперь с них вовсю опадали расшитые золотые одежды. Когда они были зелёными, они видели Славомира. Новые листья, дремавшие в почках, уже не будут помнить его. А над болотными топями в густом предрассветном тумане, над тусклым металлом озёр сиротливо кричали, летя до весны в тёплый ирий, бездомные журавли. Скоро придёт пора погрести в землю птичье крыло, а там лебеди принесут на хвостах снег. Снова будем кормить кашей мороз, чтобы не лютовал.