Жестокий мир кино

В едином порыве мы признаем, что театр без любви в принципе возможен, но это – мертвый театр, он не способен жить и дышать. Без любви нельзя. Без тебя нет меня. Конечно, мы видели блестящие постановки, выросшие из вакхической ненависти, но ненависть ведь тоже прикосновение, любовь и ненависть одинаково проницательны.

Дружба не предъявляет никаких требований, кроме одного: искренности. Единственное, но нелегкое требование.

Кэби, охотно жалующаяся на различные мелочи, терпеливо переносила страдания с помощью толстых русских романов.

Когда директор компании вежливо поинтересовался, о чем будет этот фильм, я уклончиво ответил, что речь идет о двух молодых женщинах, они сидят на берегу в огромных шляпах и пристально изучают руки друг друга. Директор, сохраняя невозмутимость, с
энтузиазмом приветствовал столь блестящий замысел.

Меня с детства окружали призраки, демоны и другие создания без имени и родины.

На это Гревениус ответствовал: «Нельзя давать посредственности играть посредственность, вульгарной женщине —
вульгарную женщину, надутой примадонне — надутую примадонну».

Бергман предпочитал делать "относительно искренние и бесстыдно личные фильмы".

Импровизировать импровизацию невозможно.

Я свободно прикасаюсь к бессловесным тайнам, выявить которые способен только кинематограф.

Сквозь тонкую ткань скалилась художественная безысходность.

Порой требуется гораздо больше мужества, чтобы нажать на тормоза, чем запустить ракету.

Только тот,кто тщательно подготовился,имеет возможность импровизировать.

Живший во лжи любит правду.

Смерть — это непостижимый ужас не потому, что она причиняет боль, а потому, что она заполнена кошмарами, от которых нельзя пробудиться.

Есть живые картины, обладающие цветом и звуком, навечно вставленные в проектор души, извивающей­ся лентой тянутся они через всю жизнь, сохраняя неизменную резкость, неизменно объективную четкость. И лишь собствен­ное восприятие неумолимо и безжалостно движется навстречу истине.

В обоих сыновьях проявлялись те черты характера, которые родители неутомимо подавляли в себе. Брат был не способен защитить ни себя, ни свой бунт. Отец направил всю свою силу воли, чтобы сломить его, и это ему почти удалось. Сестру родители любили бурно и властно. Она отвечала самоуничижением и робким трепетом.

Прозрев, я испытал тяжелое потрясение, отчасти из-за невыносимого унижения, отчасти из-за того, что понял – в этой стране ни один человек не защищен от нападок и унижений со стороны особого рода бюрократии, расползающейся подобно раковой опухоли, бюрократии, которая ни в малейшей степени не подготовлена к выполнению своих трудных и щепетильных задач и которую общество снабдило такими полномочиями власти, до коих отдельные исполнители этой власти абсолютно не доросли.