Жестокий мир кино

Жизнь обладает той ценностью,которую ты сам в неё вкладываешь.

Не вовлекай чувства в то, что ты видишь. Тогда ты видишь всё.

На самом деле я постоянно живу в своем
детстве

Жизнь-это мучение,которое следует преодолевать со смирением и лучше без цинизма.

Фильм — как сон, фильм — как музыка. Ни один другой вид искусства не воздействует в такой степени непосредственно на наши чувства, не проникает так глубоко в тайники души, скользя мимо нашего повседневного сознания, как кино.

Наступило кислое шведское молчание.

Но маска не искажает моей сути. Интуиция работает быс­тро и четко, я все замечаю, маска — лишь фильтр, не пропуска­ющий ничего личного, не относящегося к делу. Буря — под контролем.

Незнание не есть невежество. Человек, переживающий свое незнание, неминуемо движется к знанию.

Что до меня, то я обрел заключительную сцену для «Причастия» и правило, которому следовал и собираюсь следовать всегда: ты обязан, невзирая ни на что, совершить свое богослужение. Это важно для паствы и еще важнее для тебя самого. Насколько
это важно для Бога, выяснится потом.

Однажды, раскачивая перед моим носом жирного дождевого червя, он предложил: съешь, получишь пять эре. Я съел. Тогда брат сказал: если ты настолько глуп, чтобы есть дождевых червей, я никак не могу дать тебе пять эре.

Уильям Уэлман рассказал, как он в начале 20-х годов овладевал профессией, снимая двухчастевки. Прежде всего следовало возможно быстрее расставить акценты. На экране — пыльная улица у дверей салуна. На крыльце сидит маленький песик. Из двери выходит герой, гладит песика, вскакивает на лошадь, уезжает. Выходит из той же двери негодяй, пинает собаку, вскакивает на лошадь, уезжает. Драма может начинаться. Зритель уже распределил все симпатии и антипатии.

Холодным людям присуща сентиментальность.

В сущности, я все время живу во снах, а в действительность лишь наношу визиты.

Когда до меня дошли свидетельства из концентрационных лагерей, мой разум вначале отказывался принимать то, что видели глаза. Как и многие другие, я считал эти фотографии сфабрикованной пропагандистской ложью. Когда же истина в конце концов одолела внутреннее сопротивление, меня охватило отчаяние, а презрение к самому себе, мучившее меня
и без того, стало и вовсе невыносимым.

Зеркало разбито, но что отражают осколки?

Я прочитал пьесу — она показалась мне ужасной. Но я был готов снимать фильм хоть по телефонному каталогу.

Привилегия детства: свободно переходить от волшебства к овсяной каше, от безграничного ужаса к бурной радости.

Возможно, я когда-нибудь напишу на эту тему фарс. Я говорю, как говорил Стриндберг, рассердившись на что-нибудь: “Берегись, сволочь, мы встретимся в моей следующей пьесе”.