Желтый Кром. Шутовской хоровод

"Человек так склонен зачаровываться зрелищем собственной личности, что забывает: это зрелище открыто другим так же, как и ему..."

Трогательно-неожиданное приглашение на похороны чужой юности проигнорировать в этот раз мне не удалось. "Только для своих", - значилось на полученной белоснежной карточке. Поддержать, приободрить, утешить - все не то, все не затем, не для тех... Какого вообще мы ждем сочувствия, когда рушатся идеалы в столкновении с реальной - не книжной - жизнью, когда нежные и такие хрупкие, будто невесомые мечты окончательно и навечно распадаются в прах, когда напрочь обманываешься в близких (или хотя бы казавшихся таковыми) людях? Когда кажется (во многом даже отчасти справедливо), что жить незачем и не для кого? Ждем понимания наших бед, мудрого совета, вежливого молчания-согласия или быстрого кивка: "Да-да, я ведь тоже через все это когда-то проходил, и вот жив, как видишь..."? Жалости? Да нет же... Скорее надеемся (и большей частью напрасно) на деликатное незамечание собственных огрехов окружающими, праздно любопытствующими, чтобы никто не заметил этого унижения, этого выматывающего все нутро страдания...

Вот только совершенно не понимаем, что за умиранием обычно следует новое рождение. Болезненное, горькое, тяжелое - но все-таки важный и такой необходимый шаг к чему-то новому, возможно, даже лучшему (хотя и не всегда). К новому себе, более сильному, уверенному, закаленному и зрелому, менее категоричному в оценках себя и других, более понимающему и сознающему мир и собственную ценность...

Оттого и такой светлой мне кажется мрачноватая книга любимого Хаксли. Она каждому напомнит собственную юность с ее нелепыми и такими непрактичными идеалами, заставит вспомнить (пусть и помимо нашей воли) обуревавшие многих из нас сомнения по поводу вещей, которые теперь, с высоты прожитых лет, кажутся ничего не значащей глупостью и зачем только тратили на них драгоценные минуты жизни?), а тогда, в раздутом воображении, представлялись едва ли не концом света.

С главным героем - Дэнисом - всю книгу было удивительно легко. Люблю я все-таки идеалистов, есть в этом какая-то сумасшедшинка. С каким безумным восторгом и фанатизмом даже он говорит о литературе, это же заслушаешься:

"Слова, - сказал наконец Дэнис, - слова... Не знаю, понимаете ли вы, как я люблю их. Вас слишком занимают сами предметы, идеи, люди, чтобы вы могли оценить всю красоту слов... Это пробный камень для литературного склада ума - чувство магии слов, ощущение их власти. Техническая, языковая сторона литературы - это просто продолжение магии. Слово - первое и самое грандиозное изобретение человека. Речь помогла ему создать целую новую Вселенную. И нет ничего удивительного в том, что он полюбил слова и приписывал им могущественную силу. Когда-то чародеи, используя волшебные слова, извлекали кроликов из пустых шляп и стихийных духов земли, воздуха, огня и воды. Их потомки, литераторы, и сейчас продолжают этот процесс, сочленяя словесные формулы, и трепет радости и благоговения охватывает их, познавших могущество свершившегося волшебства".

Ну разве с таким человеком может быть скучно? Не понимала я окружавших его спутников, я многих здесь не понимала... Анна, мистер Скоуган, Гомбо, Генри Уимбуш - а вы все разве не такими были?.. Жаль только, что этот пыл юности угасал на наших глазах. Умирал тот наивный, мечтательный молодой человек - рождался мужчина...

Напомнило ивлина во примерно того же периода. Они выглядят практически как близнецы в своей абсурдной трагикомичности. Забавно, что дальше каждый пошел своим путем. Но вообще такая вот интонация походу была в моде у многих британских писателей. Интересно, откуда оно пошло.

Двадцатые годы. Первая мировая война отгремела совсем недавно. И народ отрывается вовсю. Время джазовых вечеринок, махрового цинизма и веселой распущенности. Отрывайся, пока молодой, или относительно молодой. Ну, а старшее поколение смотрит на это безумие с легким недоверием и испугом, не изменяя старому, по их мнению более надежному образу жизни. Тем временем беспутные потомки легкомысленно бросают приличные места работы и пускаются во все тяжкие, проматывая свои и чужие денежки. Мечтают разбогатеть на халяву, поиметь скандальную славу и завоевать сердце самой ветреной красавицы в своей тусовке. Но сквозь маску истерического веселья проглядывает истинный лик реальности.

Никуда не делась бедность, фактически нищета простых людей, буквально умирающих с голоду, свирепствует безработица и беспредел капиталистов. Но интеллигенция всех сортов умело пропускает мимо своего взора чужие проблемы. Что вполне понятно. Своя рубашка ближе к телу. Хватает и личных горестей.

Кто-то хочет разбогатеть, не трудясь, продав воздух, то есть идею. Или раз за разом убеждается в собственной бездарности. Или хочет любви, внимания, уважения, но получает секс, получает жалость, получает ничего. Самая трагичная здесь история горластого художника, который бьется и бьется о стену равнодушия без малейшего просвета. А над одним чуваком просто ржала, одна женщина вечно била его, бесконечно попадал в какие-то идиотские истории, потом выкручивался, короче, законченный козомет. Но самое печальное - это история красавицы, в которую все мужики влюблялись, гонялись за ней, были готовы положить мир к ее ногам. Она же вспоминала погибшего в первые месяцы войны возлюбленного. Она умерла вместе с ним, и сердце не забьется вновь. Остались лишь мимолетные романы и алкоголь. И если остальные персы, пусть и безнадежно, но гнались за призрачными мечтами, то тут окончательный финал. Никакой надежды. Полный крах. Напротив побег от всего, от себя самой.

В общем, в общем. Наверное, они правильно делали, что так бесились с жиру и козометили. И молодость бывает лишь раз, потом еще насидишься с ревматизмом на балконе, если вообще доживешь до старости. Ибо, что там случилось дальше? Ничего хорошего. Так и прошла жизнь того поколения между большими войнами и сплошными экономическими потрясениями. Впрочем, сейчас не лучше, чего уж там. Так что, беги в шутовской хоровод, пока молодой. Ибо он и есть жизнь, каким бы абсурдом это не казалось, на первый взгляд.

Ну что же, другого от Хаксли я и не ждала. Прекрасный ироничный роман о нравах английского общества и самоидентификации в нем.

Практически хрестоматийные картины английской литературы - 1920-е годы, поместье, в которое на лето съезжается разношерстная компания гостей, а далее шумные толпы ярмарок, в которых чувствуешь себя на редкость одиноким, обязательные экскурсии и лекции "из истории поместья" (кстати, потрясающе интересные), любовные терзания младшего поколения и разглагольствования старшего, в которых каждый сам за себя и каждый слушает только себя. И я уж не говорю про творческие проблемы Дэниса Стоуна - молодого поэта, чьими глазами мы и наблюдаем за происходящим. Образ Дэниса прекрасен - не своим писаным совершенством (эта роль досталась красавцу Айвору, лихо гоняющему по окрестностям, кружащему женские головы и обладающему в некоторой степени всеми теми талантами, которые позволяют стать желанным гостем в любой гостиной), образ Дэниса прекрасен своей реалистичностью, своим несовершенством - немного наивен, немного жалок, не очень уверен в себе (особенно на фоне Айвора), непостоянен в чувствах и эмоциях, но, конечно, не обделен тщеславием, как и многие люди искусства. Какой же надо обладать самоиронией, чтобы не побояться вывести в романе образ, который, вероятно, в чем-то с себя самого и списан. В этом смысле прекрасна сцена с высмеиванием романа о молодом человеке из мира искусства, т.е. по сути высмеиванием своего собственного романа.

А вообще, Хаксли меня немного даже удивил. Я не сомневалась в том, что это блестяще образованный, эрудированный человек и большой интеллектуал, но это его первый роман. Первый роман, написанный в 27 лет настолько изумительно, что составил бы гордость и более зрелого автора, столько здесь тонких замечаний, размышлений и ненавязчивой демонстрации интеллекта. Слова из речи одного героя о "маленьком цезаре" - либо прямая отсылка к "Закату Европы" Освальда Шпенглера, первый том которого вышел за три года до романа, либо гениальное предвидение.

Ну и напоследок хочу вступиться за стиль Хаксли, который многие называют лишенным образности: Посмотрите-ка на эти подсолнухи! Ну не прелесть ли? Черные лица и золотые короны — как эфиопские цари.