По записям Бенуа наглядно видно, почему февралисты не удержили власть. Одна говорильня. Собрания и обсуждения, обсуждения и собрания. Собрались у Горького, у Мережковского, в Таврическом, в Академии художеств – поболтали, выбрали куда-то делегацию, даже съездили, и снова разговоры. Сам Бенуа прекрасно понимает, что слов избыток, а дела мало. Его вздохи «Эх, Серёжу бы сюда!» из-за того, что не нашлось организатора, лидера, смелого, стихийного, а не потому что Александр Николаевич сильно соскучился по Дягилеву. Конечно, любопытно, что у многих людей Дягилев стал кандидатом №1 в министры (комиссары) искусства (а Александру Николаевичу всё кажется, что Сергей Павлович его слушается (( ).
Точно также Бенуа понимает слабость предыдущей власти, «вырождение» интеллигенции и отмечает, с каким равнодушием обыватели восприняли царское отречение. Понимает, что для крестьянина он – буржуй и тунеядец, живущий на его, крестьянина, труд. Но почему-то не понимает, отчего этот крестьянин некультурный и невежественный. Удивляется, что привыкшие раболепствовать чиновники решили устроить саботаж в самый неподходящий момент. Интересны и чисто бытовые подробности. «Выпал снег, дворники не убрали, трамваи встали, извозчики задрали цены, я пошёл пешком через Неву…» При всей этой дикой мешанине и неясности Бенуа с командой сумели многое сделать по сохранению предметов искусства.
Конечно, интересно сравнение Александром Николаевичем большевистского переворота с дягилевским балетом (вот и пришёл лидер):

Очевидно, его [Луначарского] держит гипноз авантюрной игры и какая-то ещё «влюбленность в лица», нежелание их огорчить, с ними порвать, их более или менее предать. А также ещё вера в их звезду. Ведь, бывало, и у Серёжи до последнего момента всё трещало, рушилось и к тому же всё выглядело нелепо, а временами и гадко, а там, глядишь, всё выпрямлялось, все превращалось в успех. И какой успех! Наконец, Луначарский, несомненно, надеется под их эгидой провести, попутно обезвреживая, то, что в предпринимаемых мерах будет особенно жестоко, многое, что он считает за благо. Но от террора он в ужасе (как и я впадал в ужас от некоторых мероприятий Сергея, которые он считал необходимыми, напр., от замены в 1910 году черепнинской «Жар-Птицы» – «Жар-Птицей» Стравинского!). Однако весьма сомнительно, чтоб у него хватило мужества и умения против террора реагировать. Если же большевистский захват есть «дягилевский спектакль», то можно предугадать и то, во что это выльется в дальнейшем. Много помпы и фейерверков, но, может быть, при этом они и пожгут театр (ведь для фейерверка нужен огонь).