Дневник 1916-1918 годов

Забыл упомянуть о том, чт меня больше всего за день поразило. Приступлено к выкачиванию царского погреба.

По набережной пропускают не иначе, как по предъявлении пропусков и после ощупывания карманов, а у самого Эр-митажа стоит паровая «водокачка», и от нее идет толстен-ная пожарная кишка, через которую и выливается в прорубь Невы миллионное царское имущество! И это несмотря на предложение шведов заплатить за это вино золотом! Эта чрезвычайная мера принята после того как в минувшую ночь была произведена форменная осада и чуть не вспыхнул пожар из-за утечки газа, вызванной буйством громил.

Мандельнум продолжает таскать на себе важнейшие государственные бумаги, найден-ные среди хаоса в комнатах Керенского (он все еще при общей неразберихе не знает, куда эти бумаги пристроить), и среди них пространное (уже опубликованное) письмо ген.

Гурко Государю и несколько отречений великих князей!

Кроме того, записка карандашом на плохой блокнотной бумаге вел. князю Николаю Михайловичу (от апреля), начинающаяся словами «Опасайтесь ляхов» и кончающаяся словами «... поговорите наедине с Вьельпольским, он еще лучше других, а впрочем, и он г....». Еще характернее для нашего Philippe Egalité письмо-отречение, начинающееся с фразы, которая повторяется и в других отречениях, - она, очевидно, не без лукавства составлена: «Относительно моих прав на престол Всероссийский я, в горячей любви к родине (цитирую по памяти, смысл, во всяком случае, таков), все-цело присоединяюсь к мыслям (sic!), выраженным в акте об отречении вел. князя Михаила Александровича» (иначе го-воря: «Кандидатуру свою я все же оставляю»?). Дальше идет упоминание о вчерашнем разговоре с Александром Федо-ровичем (Керенским), который произвел на Николая Ми-хайловича «самое светлое впечатление»; заверяет его высо-чество в своей готовности участвовать в любой сумме на предмет сооружения памятника... декабристам (!). В конце же великокняжеское «С Вами Бог» и фраза «Судьба России в Ваших руках» (или что-то в этом роде). Характерный образец культуры наивысших кругов и другое письмо, в котором Н.М. сообщает Керенскому, что отречения уже получе-ны: от Кирилла Владимировича - «легко», от Дмитрия Константиновича - «туго», а от двух меньших Константи-новичей — «очень легко». Дальше говорится: «Телеграмму брату Александру я уже сварганил», а в post scriptum'e: «По-лучил по телефону отречение от Георгия из Гатчины».

Мне становится более понятным, что его [Луначарского] держит (ведь он с переворота уже трижды просился в отставку). Очевидно, его держит гипноз авантюрной игры и какая-то ещё «влюбленность в лица», нежелание их огорчить, с ними порвать, их более или менее предать. А также ещё вера в их звезду. Ведь, бывало, и у Серёжи до последнего момента всё трещало, рушилось и к тому же всё выглядело нелепо, а временами и гадко, а там, глядишь, всё выпрямлялось, все превращалось в успех. И какой успех! Наконец, Луначарский, несомненно, надеется под их эгидой провести, попутно обезвреживая, то, что в предпринимаемых мерах будет особенно жестоко, многое, что он считает за благо. Но от террора он в ужасе (как и я впадал в ужас от некоторых мероприятий Сергея, которые он считал необходимыми, напр., от замены в 1910 году черепнинской «Жар-Птицы» – «Жар-Птицей» Стравинского!). Однако весьма сомнительно, чтоб у него хватило мужества и умения против террора реагировать. Если же большевистский захват есть «дягилевский спектакль», то можно предугадать и то, во что это выльется в дальнейшем. Много помпы и фейерверков, но, может быть, при этом они и пожгут театр (ведь для фейерверка нужен огонь).

В назначенный час (12.30) в Зимнем. Еще издали я заме-тил перед главными воротами значительное скопление народу и что-то вроде смены караула. На сей раз я прошел в отведенное под наши собрания помещение через Андреев-ский коридор, там, где, между прочим, висит (с проткнутыми штыком глазами) великолепный портрет св[етлей-шего] князя [П.М.|Волконского, писанный Крюгером, и стоит какая-то старая пушка. По-прежнему на полу здесь всюду валяются тюфяки, служившие при Керенском постелями Женскому батальону.

Обедаю у Половцовых с Верещагиным, молодым Шере-метевым, княг(иней] С.А.Долгорукой и каким-то офицером с очень злым лицом. Обед на сей раз, в сравнении с прежними, довольно скромный, но, по нынешним време-нам, все же «роскошный»: борщок с гречневиками, белорыбица с вареным картофелем, рябчики с пюре из капусты с жареными шарлотками, слоеный пирог с яблоками, компот из персиков, шоколад ломтиками; хорошие вина и ко-ньяк!

Так же Вера Андреевна все приставала к Софье Александровне (с таким печальным, свойственным ей выражением лица): «А как вы думаете, С.А., мы не будем разорены?» Оказалось при этом, что под разорением подразумевается нечто относительное, ибо тем же плачущим голосом ста-рушка жаловалась, что когда они будут разорены, потеряют все свои земли, все свои дома, то у них останется «все-го» около трех миллионов рублей... доходу! (Надо надеяться, что капиталы, на то потребные, лежат в заграничных бан-ках!) Всего пикантнее, что такие разговоры происходили под градом снарядов, пролетавших над их домом у Моск-вы-реки и с треском разрывавшихся на площади Кремля между соборами.

Я уже не знаю что, но записываю эти колебания в настроении - вернее, эти намеки на колебания в настроении - как психологический материал. Уж если я все время зорко следил за собой, способен так колебаться (не как трость, а скорее, как макушка дерева, в общем все же крепко вне-дренного в почву, — «в почву планеты»), то что же должны представлять собой все миллионы бессознательных, никогда не пытающихся проверить в озарении собственной совести всю ту ложь, которой их кормят, все то, чем их держат в самом постыдном рабстве (не столь постыдном только потому, что не осознанном)?

Вот только бы заставить себя быть совсем простым и искренним по отношению к себе. Но именно это не удает-ся, сколько ни стараюсь: «внутренняя обезьяна» все норовит слукавить и иной раз даже подвести своего же хозяина. То «преувеличиваешь себя», то «преуменьшаешь», то идеальный порядок, то шарж, над которым с особенным злорадством издеваешься. Говорить же исключительно то, что есть на самом деле, и хотя бы высказывать те тревоги и отчаяния, которые осаждают мозг в тиши ночной бессонницы — на это не хватает даже не столько мужества, сколько просто мастерства. Не угонишься с пером или хотя бы с сознательным формулированием за этими зигзагами, которые суть мои мысли, проявление меня самого в чистом, в голом виде. Все собираюсь писать именно такой дневник, такую точную стенограмму, но это не удается. Как сядешь за бумагу, так трафарет привычки берет верх и начинаешь излагать - более или менее обыкновенно - события, на-чинаешь рассуждать, а ценные глубинные мысли остаются не выраженными. С трудом записал сегодня одно это желание их фиксировать.

Странное впечатление на меня всегда производит русская деревня. С одной стороны, меня пленяет ее «непочер-паемая» живописность. С другой - каждый раз, как попадаю в нее, снова поражаюсь ее убожеством, грязью, не-брежностью, тем циничным безразличием к налаженности быта, которое проглядывает в корявой неряшливости пост-ройки изб и в виде самих жителей - черт знает, в какие рубашки одетых, неумытых и, в общем, являющих вид совершенных животных. Ну какая тут культура, сознательность, политика?! И в то же время (это и есть странность) я испытываю какое-то чувство неловкости перед этими дикарями, хотя мне и в мысль не приходит их идеализировать. Сквер-но, странно, вяло и лениво они работают, если сравнить их работу с работой западных крестьян, но они бесспорно рабо-тают, тогда как в их обществе, среди их полуразваливших-ся изб моя работа, а следовательно, и вся наша интеллигентная работа представляется уже не работой, а баловством.

Особенно остро я это почувствовал, когда Яков меня спро-сил: «А вы чем, барин, занимаетесь?» И мне пришлось «сознаться», что я «художник». Как раз за несколько минут до этого он мне восхвалял какого-то Митюху, который славно на балалайке играет: «Пьешь так вечером чаек, а он тут по деревне ходит да поигрывает. Очень хорошо!» Такое художество они понимают и допускают - то есть художество как «вечерний отдых рабочего дня», как самодельное самоубла-жающее искусство и баловство работника, готового себя и других услаждать перед отходом ко сну! Ничего это не стоит и очень это хорошо. Но как объяснить вот этому простому человеку, как перед ним «оправдаться», что я могу жить в огромной квартире, со многими услужающими мне людь-ми, непрестанно поить и кормить гостей, путешествовать по целому свету, днями почитывать книжки да погуливать - и все это на деньги, полученные мной за какие-то видики, за какие-то «Купания маркиз» и за плафоны в кабинете директоров железных дорог?! И в свете этой, вероятно, лишь воображаемой иронии людей труда над нами, трутнями, мне все мое искусство представляется сплошным развратом.

А то, что «эти животные» не желают так жить, как мне кажется это приличным, как я этого нагляделся в чужих краях, то какое могу я иметь право их судить за эту, за ими же созданную целиком свою жизнь? Упрекать - я, который ничего для этой жизни не сделал и не делаю, а лишь питаюсь ею?

Помню, когда-то в юности я читал этот роман (ибо тогда предписывалось именно восхищаться Стендалем наряду с Констаном, Бальзаком, Лакло и еще целой библиотекой «психологической» литературы), но, несмотря на то что я и тогда на веру согласился с его апологией, в душе я был разочарован. Он мне показался сухим, черствым, безжиз-ненным, тусклым, бедным. На самом деле, это впечатление сухости и бедности получается от слишком большого богат-ства. Стендаль прямо не успевает развивать каждый свой мотив. Имеется и много «пропусков», скачков, но по главной линии все на месте. Это действительно не блестящая книга, хотя много есть и блестящего, искреннего. Но это книга подлинного «глубочайшего ведения человеческого сердца». Своего рода «Записки из подполья» — если не такие пленительные, как повесть Достоевского, то, в своей сути, более искренни и благородны. Здесь вовсе нет душевной грязи. И так прекрасно скрыта (даже отрицаема авто-ром) мистическая сторона, что прощаешь Стендалю его «антирелигиозные» (на самом деле только антиклерикаль-ные) убеждения. Характерно для француза, между прочим, что он Евангелие идентифицирует с Библией и христианского Бога с Саваофом, против которого и ополчается. «Ей будет многое прощено, ибо она много любила» - Стендаль приписывает Фенелону! И какое титаническое потребовалось усилие, чтобы вложить в стройную летописную фигуру (без облегчающих автобиографических непоследовательно-стей а-ля Достоевский) «контрапункт» трех любвей: Жюль-ена, мадам де Реналь и Матильды Ля Моль. Вот заняться бы Стендалем и написать о нем этюд. И как всегда в случаях упоения бывает: начинают нравиться и самые дефекты мас-тера; в данном случае - не совсем достойное столь умного романа умничание, известный каботинаж, недоговоренно-сти, происходящие иногда от спешки, а иногда и от явной небрежности. Все это лучше вырисовывает личные черты самого автора, а это так же приятно, как приятно разглядывать абсолютно точные черты портрета человека, который тебя заинтересовал.

Поминутно мимо меня бегали занятные до последнего вечера молодцы-красавцы в своих каким-то чудом доволь-но опрятных серых тужурках, вежливо бросая на пути «Гу-тен абен». Очень хотел бы с ними потолковать, но что-то мешает. Во-первых, просто страх найти в них слишком обыденных грубых буршей, от которых ничего и не получишь, кроме незначительных фраз. А затем какая-то неловкость - все же они глубоко несчастные люди, а выведывать у несчастных их горе — на это или нужно иметь право (в сознании возможности помочь), или страдать отсутствием сознатель-ности. Я же очень себе не доверяю быть в роли утешителя.

Тем более что эта роль может мне слишком быстро надоесть.

Раз снова взяла верх вся система лжи газетных и политических людей, раз вновь сооружены все смертоносные фортеции капитализма (употреблю этот социалистический термин для обозначения чего-то иного, нежели то узкоспециальное и «классовое», что подразумевают социалисты), то словам совести или хотя бы простого обывательского и здравого смысла уже не место. Теперь мы снова превращаемся в «ра-бов», и «кандалы» наши на сей раз кует тот самый демагог, который бросил людям революцию. А уж о мечте, о каком-то обновленном приближении к христианству нечего и ду-мать. Если следовать этой мечте, то не с чувством большой опасности, а с полным сознанием того, что тебя бросят на съедение диким зверям. Но на это едва ли у кого-нибудь в наше время хватит храбрости! При первой угрозе, только «по дороге к цирку», всякий, пожалуй, и отречется. И кто знает, пожалуй, и Лев Николаевич при таких обстоятельствах отрекся бы, и уже наверное отрекся бы Ромен Роллан.

Между тем вся трагедия великой международной войны стала возможной именно благодаря отсутствию подлинной храб-рости. Говорят, самоубийцы — это люди особенно мало-душные, и именно такими малодушными самоубийцами представляются мне ныне люди всех народов, которые лучше погибнут от пуль, голода, чумы и чего угодно, но только бы их не заставили быть стойкими в идеях их религий.

Все «историческое христианство» (включая сюда и идею

Великого инквизитора — вовсе, разумеется, не локализо-ванную в католицизме) есть, в сущности, история таких же «подлогов малодушия». В общем, получается Иудина, а не Петрова церковь. Петр хоть и отрекся, да потом плакал и пошел на смерть с радостью. А Иудина церковь так и должна кончить, как ее основатель - самоубийством.

К счастью, дивное солнце и розовые облака на высоком небе до такой степени тешили душу…

К сожалению, его медлительный тон,его тяжесть мысли меня быстро утомили …

Поразительно красиво, между прочим, вырисовывается колесница арки Генерального штаба на фоне купола католической св. Екатерины.

Как бы вдруг Керенский не оказался просто обманщиком - Гапоном второй революции, пешкой в руках англичан, карьеристом или человеком, уже развращенным дрянненьким тщеславием.

Хочется Парижа прямо до слез! И никакой надежды его снова когда-либо получить!

Доехал до гавани. Однако, кроме отталкивающего уродства, вони и убожества, ничего там в гавани не нашел. Типичная «русская действительность». Выходил и к морю. Какое это было бы чудесное место, если бы у нас вообще ценили красоту и радость от неё. А вместо того - туда как раз, где в узких пространствах между заборами и фабриками открывается выход к воде - выходит труба зловонной клоаки, а кроме того, нестерпимое зловоние идёт от всякой не убираемой дохлятины. Все грязно, загажено. Всюду бродят жалкие морды «трезвых пьяниц». В одном месте трое хулиганов одевались после купания, и это ещё было довольно живописно. Пищала гармошка. Слышались угрюмые и даже злые разговоры. Зато девицы и «дамы» в этом пролетарском районе расфуфырены. Большинство даже всплошных ( вплоть до башмаков) белых комплектах и с автомобильными вуалями на головах. Что за мир? И приходит в голову мысль, что вот немецкому или французскому бюргеру есть за что постоять, а что хорошего в жизни этих людей? Слишком мало - и потому им до всего «нет дела».

Тут раненый офицер господин Аничков, ковыляя и громко стуча палкой,  взобрался на кафедру и зычным голосом пошёл корить собрание «за прекрасные слова и отсутствие дела». « Господа, вы здесь разговариваете, а мы там сидим в окопах! Вы созидаете прекрасное, но воздушное здание. Война есть гадость, ужасная гадость, самый ужасный грех. А если вы против войны, то приходите к нам и кричите: « Долой войну» между двух окопов. Капитан Х. сошел с ума во время боя и стал кричать немцам: « Остановитесь, что вы делаете, ведь здесь люди сидят!» А вы здесь строите замки».