Исследования одной собаки

Я читала сборник месяца два. Времени читать мало, а у Кафки всегда много пищи для размышлений. Но это было целых два волшебных летних месяца. «Всё яркое так быстро исчезает», как говорил Шекспир. Книгу я открывала не без опасений, ибо ещё со студенческих времён хранила во рту привкус депрессии после чтения Кафки, но под конец я искренне смеялась над завуалированной авторской иронией и мило абсурдными пассажами, так похожими на реальную жизнь.

Из воспоминаний, связанных с чтением этой книги, самые любимые следующие: — вот я прихожу после работы в «Кофейную мышь» и читаю рассказ про мышку-певицу, окружённая её рисованными родичами; — или вот я сижу в поезде по дороге из одного областного центра в другой, ранним утром, голодная и злая, и читаю, как пёс-исследователь решил отказаться от еды ради эксперимента, а напротив меня в это время подруга дочитывает «Женщину» Эрно со слезами на глазах; — я нервно расхаживаю по двору, читая «Сельского врача», где герой не может защитить свой дом и оставляет его на поругание недругу, пока сам вынужден отправиться на спасение чьей-то жизни, а тем временем в подвале моего дома мастер устанавливает новый газовый котёл, а я кружу вокруг да около «в ожидании взрыва», чтобы не стоять у человека над душой (не самые приятные впечатления, но забавные параллели); — или вот я полчаса сижу в областном филиале газовой службы ради официального подключения того самого котла только чтобы узнать, что по закону они не имеют к этому отношения, а подключать нас должна та же фирма, что устанавливала котёл, хотя не далее как утром в фирме сказали срочно оформлять заявку в газовой службе, иначе они не имеют права нас подключить; как раз перед этим я прочитала в электричке «Перед Законом» — легенду из «Процесса», в которой человек по сюжету всю жизнь ждёт разрешения неких высших сил, чтобы прикоснуться к Истине (у меня тогда была истерика); — множество рассказов я прочитала в саду, уютнейшим образом сидя за столиком или растянувшись на пледе, прогреваемая солнцем и свободная от обычных забот; — но мучительное «Описание борьбы» попалось мне в полуподвальном кафе, когда на улице внезапно разразилась гроза, и нас едва не затопило, и пока я, устроившись под лампой в самом дальнем углу, читала, как герой пытается сбежать из реальности с помощью своего воображения, вокруг меня творился форменный хаос, и мне до сих пор интересно, какие мысли крутились в голове официантки, когда она принесла мне чашку кофе и три ножа (и дай-то бог, она никогда не узнает, какие крутились в моей).

Тексты в этом сборнике я читала в обратном хронологическом порядке, то есть примерно так, как они и расположены в книге (об этом отдельно в конце). Частично рассказы из сборника я прочитала ещё студенткой, но это было давно и неправда и вообще на белорусском языке. А вот более известные вещи типа «Процесса», «Замка» и «Америки» я не читала — ну вот такая странная была программа в универе. Так что я уже запланировала на следующее лето волшебство из трёх книг Кафки. А пока вернёмся к нашим баранам мастерам, собакам, врачам и наблюдениям.

Я начала с цикла «Мастер пост-арта» (1921–1924) — название вкусное, как тут мимо пройти? У других переводчиков этот цикл (и заглавный рассказ) звался «Голодарь» — очевиднее и скучнее. Громкий «пост-арт» становится приземлённым «искусством голодать» с каким-то даже оттенком мещанского пренебрежения. То ли дело перевод Ноткина!.. Ладно, я не в таком уж восторге от перевода, потому что Ноткин перебарщивает с канцеляритом. И даже если (судя по литкритике оригинального немецкого текста) это в духе самого Кафки, я не могу это оценить. Возможно, однажды я не поленюсь и прочитаю оригинал, и тогда моё мнение кардинально изменится. Пока что моей работоспособности хватило только на то, чтобы сравнить текст из моей книги с другими переводами. Где-то Ноткин использует более удачные красивые фразы, а где-то наоборот (словно боится хотя бы два слова подряд повторить из чужого перевода), и в итоге смысл теряется в чрезмерном нагромождении оборотов. При этом я всё равно поставила бы на перевод Ноткина, потому что остальные явно морально устарели.

Итак, общей рамкой четырёх рассказов этого цикла я бы назвала тему «непонятого творца». Творец отличается от серой толпы, он занят высоким искусством, которое этой самой толпе недоступно — и потому слишком часто толпа осмеивает или обругивает творца, но трагедия как раз в том и заключается, что искусство без зрителей не имеет особой ценности. Конечно, раз искусство высокое, то где же эксперты, отделяющие массовое от элитарного мановением оттопыренного мизинчика? Здесь их нет, потому что речь не об искусстве для элиты. Более того, никто не считает там искусство высоким (кроме самих артистов). За исключением «Первого горя», где главный герой — акробат, буквально исполняющий трюки высоко над землёй и живущий под куполом цирка. Кто он, как не чудак? В рассказе «Мастер пост-арта» герой на потеху публике голодает, запершись в клетке, но люди всё равно полагают, что он мухлюет. В «Певице Жозефине» рассказчик очень снисходителен к главной героине, говоря, что она скорее не поёт, а свистит, а любой из их народа может свистеть ничуть не хуже и при этом не станет называть это искусством. Тут, кстати, возникает вопрос, что же тогда со вторым рассказом — с «Маленькой женщиной»? По сути, там тоже есть рассказчик и его героиня, но критике подвергается именно рассказчик — и по совершенно необъяснимым причинам, как будто маленькую гневную женщину раздражает сам факт его существования. О какой простор для интерпретации! Быть может, «я» рассказчика отождествляется с «я» автора (т.е. творца), на которого обрушилась критика одной отдельно взятой личности — у которой был прототип, ибо это реальный случай с Кафкой. А можно зайти ещё дальше и предположить, что здесь непонятым артистом является сама женщина, и мы вместе с рассказчиком не в силах понять её, как та пресловутая толпа. Этот цикл — жемчужина сборника, и это даже не удивляет, если знать, что эти тексты Кафка написал в последние годы жизни, а корректуру выправлял буквально на смертном одре. По ощущениям, они более закончены по сравнению с другими текстами Кафки. Между четырьмя рассказами есть странная синергия, которая не исчезает, даже если убрать из уравнения общую тему «непонятого творца». Это было чудесное начало.

«Исследования одной собаки» (1922) Заглавная повесть недаром первая — она и правда хороша. Хотя в ней нет структуры типа «пришёл, увидел, победил», из неё со всей полнотой можно осознать, как сложно, чёрт побери, быть собакой, занимающейся научными исследованиями. Это иронично и абсурдно и по замыслу (как будто не видали мы главных героев-собак), и по манере исполнения: герой признаёт, что ему не хватает образования, но он заметил шокирующие закономерности в жизни псов: например, если усердно танцевать, взрыхливая землю, то с неба рано или поздно упадёт еда; а ещё существуют собаки-музыканты, которые не издают ни звука, но загадочным образом окружены музыкой; или, например, совсем непонятно, как по воздуху, на расстоянии примерно метра от земли, могут летать маленькие «воздушные» собаки? Абсурдно то, что герой не осознаёт существования людей, которые дают собакам еду, или дрессируют собак выполнять трюки под музыку, или носят на руках собачек карманной породы. Пока герой занят тщетными телодвижениями, мы можем понаблюдать за ним. Среди прочего он прямо говорит: я не такой как все, но это не значит, что я какой-то необыкновенный. Эта мысль красной нитью проходит через всего Кафку. Думаю, ему близка была тема инаковости, особенно болезненной из-за того, что для отличия нет выдающихся оснований. (Ох, начитавшись Кафки, я и сама уже скриплю бюрократическим пером.) Может, будь он талантом или гением, он бы не чувствовал себя так паршиво? Но даже так, тяжело быть собакой, задающей вопросы, среди собак, в природе которых заложено игнорировать вопросы. «Нерушимая крепость молчания — вот мы кто», — замечает пёс-исследователь. Однако здесь выявляется двойственность героя: он странный, потому что задаёт вопросы, но он такой же, как другие собаки, и если бы вопросы задавали ему, он тоже молчал бы в ответ. Тогда меланхолия повествования вызвана не тем, что герой опечален собственной посредственностью, а тем, что герой попал в ловушку своего происхождения (как исследователь он склонен задаваться вопросами, но как собака он не готов дать ответ даже себе). Хм, поэтому ни одно его исследование не может продвинуться дальше вопросов и наблюдений? Есть над чем подумать.

Любопытно, что одним из исследований нашего пса был голод — та же тема, что и в «Мастере пост-арта», написанном через два года. Из того, что я знаю про Кафку, — он сам частенько голодал, или сидел на диетах, кажется, даже был какое-то время вегетарианцем, поэтому с голодом близко знаком. Но самое печальное, что действительно заставляет содрогнуться, это то, что герой сравнивает чувство голода, точнее даже сознательный отказ от еды с чувством покинутости, которое убивает. (Кстати, это единственный текст в сборнике, переведённый другим человеком, Архиповым, и от прочей книги он отличается любопытными неологизмами и лёгкими языковыми извращениями.)

«Сельский врач» (1916–1917) Дочитав до конца, могу сразу сказать, что эти рассказы всё ещё больше похожи на рассказы, чем тексты из цикла «Наблюдение» во второй половине сборника. Хотя и здесь есть рубленные финалы, когда по инерции ждёшь продолжения, но автор уже сказал всё, что хотел. Я начинаю думать, что это фирменные кафкианские финалы. Мне нравятся все излюбленные авторские темы и приёмчики. Тут и метаморфозы, и состояние ирреальности, как во сне, часто присутствуют лейтмотивы утраты, жизни и смерти. Концовок нет или они обрывочны — как в жизни. Здесь сильнейшие не интересуются слабейшими. Здесь учишься понимать, что отчаяние прекрасно. А некоторые тексты вообще хочется проанализировать по Фрейду, к тому же есть признаки диссоциации — проявленные специально или неосознанно. Герои поднимают вопрос имитации человека. А автор примеряет чужие шкуры и, дирижируя словами, проживает чужие жизни. Я бы назвала всё это импрессионизмом в прозе.

Как верно подметил один из книжных блогеров про Кафку, тот показывает нам мир, где быть неудачником, отвергнутым и не таким как все в худшем смысле этой фразы — не значит ничего страшного.

«Наблюдение» (1902–1917) Насколько я поняла этот цикл, здесь почти все мини-истории, опубликованные по отдельности, на самом деле входят в состав более крупных новелл — «Описание борьбы», «Когда строилась Китайская стена» — или дополняют их. Я бы сказала, что Кафка попробовал себя здесь в роли Шахерезады. Про крошки-рассказы могу только сказать, что это словно заметки на полях серьёзной литературы, зарисовки мысли без внятной идеи, которая могла бы увлечь или поразить читателя художественной правдой. Иначе говоря, это больше похоже на записную книжку писателя, в которую интересно заглянуть, но не более. А ведь сборник (без некоторых текстов) даже был опубликован в 1912 году отдельной книгой!

В итоге первая половина сборника лучше второй. Но и в этом цикле есть свои прелести. Например, в нелепом «Описании борьбы» мне нравится, что герои не упрекают себя за нелепое поведение, ведут себя как вздумается — а думается им каждую секунду о разном, от суицида до эксгибиционизма в пределах одного абзаца. Но самое главное: они могут искренне и без стеснения показывать, как не любят людей и как счастливы были бы влачить несчастное существование в одиночестве. Ах, сколько искренности! А из рассказа «Свадебные приготовления в деревне» я вынесла мысль, что рассказ «Превращение» — это история о диссоциации тела и личности: тело без души остаётся снаружи, во внешнем мире, а душа в теле жука тем временем отдыхает. Прямо зависть берёт к героям. И так далее. Жаль только, что я прочитала этот сборник столь рано — каким бы вкусным он был, если бы я прочитала уже все книги Кафки?

В целом. Сборник выстроен в обратном хронологическом порядке. Зачем? Кто знает. Быть может, составители хотели вначале показать лучшее, чтобы читатель проникся и добровольно дошёл до конца, где тексты уже не такие жемчужно пронзительные, алмазно выверенные, изумрудно абсурдные. Да, пожалуй, обычному человеку, кто плохо знаком с Кафкой и не особо заинтересован в его творчестве, читать в хронологическом порядке было бы скучно, хотя есть отдельные уникумы, которые любят начинать с начала творческого пути и наслаждаются сборником тем больше, чем сильнее возрастает мастерство автора. Знаю я этих уникумов, сама такая. С другой стороны, ну а что поделать? Некоторые рассказы во второй половине сборника не закончены, некоторые закончены, но чистовики уничтожены, где-то не хватает страниц, а некоторые отрывки повторяются под отдельными заголовками и внутри историй большего размера. Начинать сборник с такого рода произведений, пусть даже хронологически они идут раньше, — это идея, которая в зародыше обречена на провал (среди всех кроме профильных специалистов, разумеется, — да и те, полагаю, заинтересованы больше в оригиналах, нежели в переводах).

В целом сборник неплох, отдельные места можно с удовольствием перечитывать, отсиживая задночередь в госучреждении, и хихикать в кулачок, чтобы окружающие косились и отсаживались от греха подальше. Я даже не уверена, что мне так нравится в Кафке — может, его болезненная искренность, а может, очарование безудержной фантазии? Он словно сверкающая бюрократическая фея в моих глазах, и даже если я плохо знаю его творчество, он не может меня не привлекать. Тогда до встречи через год, дорогой Франц.

Исследования одного читателя.

Маэстро, когда 5 лет назад я впервые взялась читать эту книгу, я была сущим щенком. Тогда еще я не знала, что для чтения подобно литературы нужен опыт, навыки и тренировка. Только поэтому я и не смогла прочитать ее. Поток мыслей в «Исследованиях одной собаки» был так бурен и неудержим, что я не могла его поймать, он захлестывал меня, а я захлебывалась и злилась. Ваши странные рассказы я не понимала, потому что подходила к ним с желанием расшифровать и понять.

Маэстро, прошло 5 лет. Я снова взялась за книгу. Я представляю, какой у Вас безупречный немецкий, потому что из него сделали изумительный русский. Мне понравилась повесть, потому что теперь я научилась уважать такой стиль письма. Она для ценителей красивого языка и слога, хотя, как я уже и говорила, не так проста для неподготовленного читателя.

Маэстро, простите, я не чувствую Ваших образов в рассказах. Я просто не Ваш читатель. Помните, герой «Исследований..» наблюдал за странным танцем собак, не понимая, что за таинство они совершают? Когда я читала рассказы, мне казалось, что вокруг происходят какие-то дикие пляски, которые я не могу постичь, а потому так и остаюсь равнодушным наблюдателем. Лишь несколько буйных танцев показались мне близкими: «Маленькая женщина», «Певица Жозефина или мышиный народ», «Решения», «Рассеянно глядя в окно», «Путь домой», «Пробегающие мимо», «Свадебные приготовления в деревне» и, особенно, «Мастер пост-арта» и «Первое горе». Если бы у меня попросили совета, я бы порекомендовала в первую очередь их.

Маэстро, мне пришла идея, что я бы хотела увидеть некоторые Ваши произведения нарисованными на холстах. Но это уже другая история.

...любые нелепости нашей жизни легко можно обосновать, и чем нелепее нелепости, тем обосновать их легче. Не до конца разумеется, - в том-то и чертовщина, - но в достаточно степени , чтобы снять всякие каверзные вопросы.

Взявшись читать этот небольшой рассказ, я долгое время блуждал в тумане, то и дело, обнаруживая в нем лишь замысловатые фигуры. После первого прочтения, я отложил книгу, отвлекся бытовыми делами и попутно пытался собрать этот пазл воедино. Я был подобно тому самому щенку, услышавшему хаотичную музыку. Через какое-то время будто ведомый, я снова уселся в удобное кресло и перечитал рассказ.

Дважды прочитав этот красиво выраженный экзистенциальный опус, в конечном счете, со мной случилось, то самое сатори что произошло с псом. Франц Кафка, подошел к проблеме познания, с иронией и юмором, изобразив всех его обитателей в личине собак. Пес не находил в своих исследованиях истину, ибо он оставался псом. Наука тут это не дорога к «саду Эдема» а заурядный сбор и систематизация опыта предков. Люди при всех своих достижениях останутся людьми. Так, эта мозаика в моих глазах, обрела ментальный клей, с той лишь разницей, что картину целиком я никогда не видел. Никто не видел. Монополии на истину нет. Или воздушные собачки все-таки существуют?