Цитаты из книги Пятый угол. Сборник современной прозы

Оказывается, то, что говорится и делается вокруг тебя в нежном возрасте, выучивается само собой.

Инвалидов было величайшее множество. (Уже через десять лет они практически исчезли. Куда они делись? Целое поколение инвалидов, ставших таковыми в солдатском возрасте, не может вымереть в десять лет.)

Быть живым молодым мужчиной в 1947 году на территории Союза Советских было уже большой удачей. Счастьем.

История легко объясняет судьбу целого класса, но не может объяснить жизнь одного человека. Впрочем, и не дай бог, чтоб это входило в ее обязанности. Потому что если закономерности целого класса обрушить на судьбу одного человека, то ему не снести этой ноши.

Народ всегда старался истолковать Историю по-своему и в свою пользу.

Она даже долго не могла выговорить мое длинное имя - Боря - и вместо этого называла меня коротко — молодой человек.

Форма имеет бОльшую власть над человеком, нежели принято считать.

Лишь Бог судья народам в их дикости или великодушии. А русский народ далеко не самый вздорный. И что скажешь человеку без руки, предлагающему золотые немецкие женские часики, надев их сразу несколько на оставшуюся руку?

Захватила, и стали жить. Да, в любви и согласии, но любовь и согласие во всех книгах — это конец истории, если пара не ставит перед собой никаких завоевательских, направленных против мира целей (из семьи направленных, вовне…).

Чем виноватей я чувствовал себя перед Валей, тем усердней заботился о ней. Есть и такая форма подлости.

У отца была стойкая мудрая формула - ею он отбивался от матери, когда она молила его купить мне обновку:

• А что, в этих штанах его не узнают?

Отец Саши, крещеный еврей, был видным харьковским юристом. В моем нищем дворе на Рыбной улице к таким людям относились путано: их уважали, но с оттенком презрения. Осуществленная мечта дореволюционного еврея - высшее образование, купленное ценой измены, - это и порождало двойственное отношение к Сашиному отцу. В те далекие времена предательству еще умели удивляться, да и платили за него дороже, чем нынче.

пленные всякого народа представляют собой грустное зрелище. Бравых пленных увидеть невозможно

"В юности мы видим себя самобытней, чем мы есть. Мы не в силах уловить свою общность с другими. Нам кажется, что мы вне типа. Мы гиперболизируем свою самостоятельность и независимость. И как горестно, что мы теряем это с годами! С годами ярмо типического натирает нам холку до крови. И зеленые мухи повседневности кружатся над нашими язвами. Тебе что — больше всех надо? Не надо мне больше всех."

Мне поздно заводить новые дружбы и возобновлять старые. В том и в другом случае я вынужден распахиваться заново и заново же оценивать то, что раскроется мне. В моем возрасте лепишься к друзьям, которые уже знают, как я поступлю и что подумаю. Людей дряхлят разочарования."

Появилась новая порода людей - хорошо оплачиваемые фанатики. Эта разновидность фанатизма особенно опасна. Они готовы на все - им есть что терять. Их оборона глубоко эшелонирована: там стоят наготове лицемерие и цинизм.

Кто мы - мое поколение? Мечтатели в двадцатых годах, поредевшие и пытанные в тридцатых, выбитые в сороковых, обессиленные слепой верой и не набравшиеся сил от прозрения, мы бредем в одиночку. Мы трудносоединимы. Глядясь друг в друга, как в зеркало, мы поражаемся собственному уродству.

Слепо верующий начинает с того, что не требует объяснений, а кончает тем, что не терпит их.