Цитаты из книги Пятый угол. Сборник современной прозы

Натренированный с пеленок бежать, бежит он и бежит, и где обретет он последнее пристанище, неясно.

юность сохраняется в человеке навсегда.

Не полагалось произносить местоимение «я». Следовало писать «мы». «Я» считалось недостоверным. Говорить надо было только от лица народа.

Для многих это облегчало задачу, ибо в трудно проверяемых достижениях народа легко утопить горе отдельной личности. Так же, как бесспорным умом и талантом народа несложно прикрыть собственную бездарность и глупость.

Гениальные стихи всегда лучше, чище и оглушительней самого гения, ибо в стихах выражены самые высокие его свойства.

Ощущение временности того, что я делаю, и того, как я живу, все глубже захлестывало меня.

Истории нельзя задавать вопрос: что было бы, если бы?.. Истории этот вопрос противопоказан. Она всегда закономерна. Что было, то было, — она рассуждает только так.

Воспоминания неуправляемы. Притаившись до времени, они живут в человеке навалом, вразброс и внезапно обрушиваются на него вне всякой последовательности и вне связи с тем, что окружает его сегодня…

Рушатся миры, дичают целые народы, эпохи предают себя, а параллельные линии продолжают пересекаться только в бесконечности.

Есть один способ сделать себя неповторимым, хотя бы для себя. Нужно вспомнить свою юность. И тогда покажется, что она удивительна. Когда рядом с тобой, в юности, живут твои сверстники, всем нам представляется, что у нас одна судьба. Проходит время, наши судьбы извиваются и закручиваются, они горят, как бикфордов шнур, и каждый из нас гаснет или взрывается по-своему.

побеждённых всегда легко обвинять

Надо бы для смеха подарить тебе цветы.

Уж если я раскрою случайную книгу, то это непременно будет «Поднятая целина»...

Мне кажется, например, что все толстые женщины — лгуньи. В особенности, если полнота сопровождается малым бюстом...

Главное в книге и в женщине — не форма, а содержание...

Ну и погодка! Дерьмо замерзает, рукой приходится отламывать...

Выгорая от времени и коробясь по углам, воспоминания выцветают, как давние любительские фотографии. Выцветают подробности…

Кака толкалась в двери, уже грубо напирая. Личико страдальца сморщилось.

Мать, стоя спиной к радиоприемнику, выдавила испуганное: «Эдик, сыночек, Сталин умер!» Между тем бархатный, трагический, единственный в мире голос диктора Левитана (не путать с Левитиным) произносил еще последние звуки сообщения. «...ИССАРИОНОВИЧ... СТАЛИН», «...ИССАРИОНОВИЧ СТА...» тысячью ультразвуковыми уколами прошелся по телу, и Эдик вскочил. Опустил тонкие ножки на пол и заплакал, затоптавшись рядом с кроватью...

Частым блюдом была фасоль с луком и постным маслом. Блюда этого все стеснялись немного, поскольку оно вызывало обильное выделение газов в ночные часы. «Ну что, опять будем ночью газовать...» — говорила мать улыбаясь и вонзала ложку в горку фасоли, посыпанной луком...

Однажды ночью, встав писать, он вместо горшка, находившегося в дверной нише за занавеской, пописал в рядом стоящий отцовский сапог. Отец, впрочем, не обиделся и смеялся.