Случай Зощенко. Пришествие капитана Лебядкина

Жил на свете таракан,
Таракан от детства,
И потом попал в стакан
Полный мухоедства.

Место занял таракан,
Мухи возроптали,
Полон очень наш стакан,
К Юпитеру закричали.
Но пока у них шёл крик,
Подошёл Никифор,
Благороднейший старик ...
*
Любви пылающей граната
Лопнула в груди Игната.
И вновь заплакал горькой мукой
По Севастополю безрукий.

Дальше много текста.

Вы, конечно же, помните этого гения слова – капитана Лебядкина из романа ''Бесы'' Ф.М.Достоевского. Смешнее и страшнее стихов я не читала, страшнее потому, что это апломб необразованного человека возведенный в высшую степень пошлости, даже не столько дело в том,что необразован, а потому что бесчувственен, потому что без точки отсчета морали – у него ее просто нет.
А вот еще стихи:
навстречу мне гробики полные,
В каждом — мертвец молодой.
Сердцу от этого весело, радостно,
Словно березке весной!
Вы околели, собаки несчастные, —
Я же дышу и хожу.
Крышки над вами забиты тяжелые —
Я же на небо гляжу!

Это уже не капитан Лебядкин, а поэт Александр Тиняков, поэт судьбы весьма и весьма интересной, который в 20-х годах начала двадцатого века стал профессиональным нищим, нищим со своим местом на углу Невского и Литейного проспектов, потом в 1930 году был арестован и три года провел в тюрьме, а умер в августе 1934 года. Его стихи – это ли не стихи Лебядкина? Его-его. И сколько их хлынуло в литературу нового советского времени, бесталанных, но научившихся читать и писать, с остервенением рифмующих строки. Люди из другого мира, люди, говорившие на другом русском языке. Совсем другие люди. Но разве и вправду они были другими людьми?
А вот послушайте эти голоса:
Заплатил. Обращаюсь к даме:
- Докушайте, говорю, гражданка. Заплачено.
А дама не двигается. И конфузится докушивать.
А тут какой-то дядя ввязался.

• Давай, - говорит, - я докушаю.

— Ах, уйдите все из комнаты. Я хочу строго подумать, чего может случиться, благодаря чему мы не получим этих денег.

Похоже и на голоса Лебядкина, и на голос Тинякова, и на голоса тех, кто заговорил на советском говорке. Это же герои Зощенко заговорили голосом того самого Лебядкина. Но откуда пришли эти люди? Кто они? Какими руководствовались принципами?
Эта обширная и глубокая работа московского литературоведа Бенедикта Михайловича Сарнова не просто литературная критика на книги Зощенко, это колоссальный труд по исследованию эпохи с многоголосием писателей, философов, критиков, историков, которые врываются на страницы книги со своими прогнозами, размышлениями, рассказами. В чем была причина презрения к интеллигенции, той самой старой русской дореволюционной интеллигенции? Почему дворянин Зощенко начал писать на таком чудовищном языке, причем этого стиля он придерживался и в дневниках, и в письмах? Почему его героями стали люди-карикатуры?
Революция 17-го года сломала культурные принципы старой русской классики, и хотя новые революционные поэты-новаторы, - Маяковский, например, - заговорили новым слогом и синтаксисом, все равно их творчество было продолжением старой классической литературной школы. Но вот уже герои Зощенко и герои Булгакова (частично) заговорили на там самом советском говорке. И если у Булгакова говорок носит исключительно саркастически-издевательский оттенок, как данность новой эпохи, то вот Зощенко, вопреки сложившемуся мнению о высмеивании своих нелепых и грубоватых героев, писал о них всерьез. Это была не сатира, а попытка ассимилироваться в мир этих людей.То есть он писал для них и их языком, чтобы объяснить всем старым интеллигентам – старая эпоха ушла, пришла новая и с ней пришли другие люди. Он заговорил голосами тех, кто еще вчера натирал полы в барских домах или служил в богатых домах, и вот теперь их голосами заговорил Зощенко, чтобы его услышали те, кому в новом мире не оставляли места - В мужицкой стране должен править мужик. Интеллигент повернет на Запад.
Герои Зощенко нам больше знакомы по блестящей экранизации Гайдая, где грубоватые, слегонца туповатые и смешные герои словно сошли со страниц комикса. Но для самого Зощенко герои не были карикатурами и комиксами, они были для него очищены от всего налета цивилизации: религии, культуры, морали, истории. Кроме инстинктов у них, в принципе, ничего не осталось. Да и для самого Зощенко был интересен вопрос: а как быстро и при каких условиях маска цивилизации спадет с человека? И он опустится, как опустился в свое время поэт Александр Тиняков, о котором писал и Зощенко. Так вот Сарнов рассматривает два, казалось бы, абсолютно противоположных произведения: ''Камеру Обскура'' Набокова и ''Возвращенная молодость'' Зощенко. Но при всей их несхожести - языковой, лексической, синтаксической, - два произведения оказываются об одном и том же – об утрате человеком моральных устоев. Оба героя тонкие рафинированные интеллигенты – искусствовед у Набокова и профессор-астроном у Зощенко, - в какой-то момент словно перестают играть некую интеллигентскую роль и перестают притворяться, оба, неожиданно, словно перечеркивают прошлую жизнь, ставя на ней жирный крест. Для Набокова и для Зощенко человек может все и тут уже не прикроешься искусственной маской цивилизации. В сущности, новые люди и были такими детьми природы, не плохими и не хорошими, а просто другим народом. Помните как у Чехова в рассказе ''Новая дача'' инженер Кучеров и местные мужики разговаривали, казалось, на двух разных языках?

Вот так и жили – один народ, а разный. Один язык, а разный. А потом все это смешалось, переплавилось в котле 17-года и вышли из него герои Зощенко и герои Булгакова. Те же люди, только другие, живущие другими категориями. Не плохие и не хорошие. Только воспринимающие все буквально. И если сказали отстреливать бешеных собак, будут искать, находить и отстреливать, даже если собака и не бешеная, но распоряжение же было. А если будет распоряжение найти провокатора и врага народа, тоже найдут. Вот в чем весь ужас. В отсутствии моральной составляющей. В отсутствии категорий добра и зла.
Зощенко искренне полагал, что пишет именно для этого класса, но каково же было его разочарование, когда на встречах с читателями-героями его произведений он воспринимался не как писатель, а как некий цирк-шапито. Горько. И писателями интеллигентского круга он не воспринимался серьезно. Горько. Крах ли это был писателя Зощенко или крах человека Зощенко? Трудно сказать. Он многое понял и в человеке, и в самом себе. И о том страшном мире о котором писал, а его книги до сих пор считают сатирой и пародией, а все было всерьез. Вот что самое страшное в рассказах Зощенко.

В жизни, в искусстве, в борьбе, где тебя
победили,
Самое страшное — это инерция стиля...
Стиль — это мужество. В правде себе признаваться!
Все потерять, но иллюзиям не предаваться —
Кем бы ни стать — ощущать себя только собою,
Даже пускай твоя жизнь оказалась пустою...
Кто осознал пораженье — того не разбили.
Самое страшное — это инерция стиля...
Наум Коржавин

Литературоведение, как и любая наука, требует от исследователя научной честности. Представляется бесспорным, что при проведении литературоведческого анализа недопустимо ради получения «определённого результата» искажать данные, произвольно интерпретировать цитаты, сглаживать или игнорировать противоречия. Однако увлечённому специалисту, уверенному в ценности своего исследования и истинности полученного результата, бывает психологически сложно заметить данные, не согласующиеся с его идеей. Пристрастность ведёт к заблуждению. Нечто подобное, как мне представляется, и наблюдается в «Случае Зощенко». Автор, правда, подчёркивает, что его книги – это «книги не учёного - это книги свободного художника», но и для художника, думается, чувство истины должно быть важнее личных пристрастий.

Центральная тема книги Бенедикта Сарнова (изданной в 1993 году, в эпоху «пришествия Чичикова») – художественное пространство Зощенко как «мир торжествующих капитанов лебядкиных». Исследование могло быть весьма интересным и внушительным, если бы автор, следуя заранее предустановленной цели, не допускал логические ошибки и неточности. Например: утверждая превосходство «старого» дореволюционного мира над «новым» автор оперирует несравнимыми понятиями: христианской морали он противопоставляет социалистический образ жизни, западным гуманистическим идеалам - советскую действительность, литературному герою «старого времени» – живого «нового человека».

Другой пример: автор, опираясь на Достоевского (цитируется запись из «Дневника писателя» за январь 1876 года «Вместо предисловия. О Большой и Малой Медведицах…»), делает вывод, что все русские – «нигилисты, все до единого Фёдоры Павловичи», в отличие от западного человека, который «может, на худой конец, прожить и без Бога. С Христом в душе или без Христа, он все равно останется человеком». Противоречащая этому выводу историческая реальность (Третий рейх) почему-то игнорируется.

Автор уверен, что его рассуждение ведёт к правильному ответу, поэтому нет ничего страшного в том, чтобы немного исказить доказательства. Однако в контексте такого исследования, трагедия Зощенко неожиданно предстаёт в новом свете. По мнению Сарнова, «случай Зощенко» – это трагедия «человека, искренне убеждённого, что интеллигенты живут «по-выдуманному», а жить надо совсем иначе», но «при первой же попытке отбросить прочь всё это лишнее, «накрученное», потерпевшего крах. «Оказывается, что для него это – недостижимо».

Но я, прочитав книгу Сарнова, трагедию Михаила Зощенко вижу иначе. Интеллигенты, как обнаружил Зощенко, только говорят «по-выдуманному», а живут и действуют - «по-подлому». Говорят о душе и Боге, но отказываются видеть божественное в представителях «класса-гегемона». Утверждают, что человек - это высшая ценность, но «нового человека» личностью не считают. Интеллигенты, как высокоорганизованные и мыслящие организмы, обладают исключительной способностью к адаптации - приспособлению к меняющимся внешним условиям, и главная их забота - как сделать новую реальность более удобной для собственного существования. Я думаю, что для Зощенко разочарованием стало не то, что он сам не смог «отбросить прочь всё лишнее», а то, с какой лёгкостью это сделали другие «носители интеллигентности». Не пролетарская (лебядкинская) культура испугала писателя, а подозрение, переросшее в уверенность, что культура может быть только буржуазной, даже в стране победившего пролетариата.

Книга выходила совсем не такой, какой я её замыслил. Неожиданно для меня в неё стали вторгаться другие темы, герои, персонажи. А главное, сам Зощенко и созданный им художественный мир постепенно переставали быть единственным предметом повествования. Они превратились в нечто вроде способа постижения издавна волновавших меня свойств и закономерностей окружающей меня реальности. Говоря проще, книга, задуманная как книга о литературе, помимо моей воли превращалась в книгу о жизни.
Бенедикт Сарнов

В первый раз я читала эту книгу в бытность свою студентом (это было недавно, а такое чувство, что в прошлой жизни). Внимала Сарнову, как неопытный ученик мудрому учителю. Со всем восторженно соглашалась и только кивала в нужных местах. И не до анализа мне тогда было, и не до осмысления отдельных моментов. Сейчас готова признать, что многое при первом прочтении прошло мимо меня. Да, осталась крайне довольна и советовала всем, кого считала достойным этой книги, но реальную ее ценность осознала только после "перечита". Не иначе как третий глаз открылся... Теперь я не со всем была согласна, хотя и не берусь спорить (в том числе и в рамках отзыва). Голодным хищником бросалась я на каждое новое ответвление размышлений Сарнова - рвала на кусочки, тщательно пережевывала, а потом отваливалась переваривать (уж извиняюсь за такие подробности))). В итоге, пару дней - словно крокодил - лежала на дне и обдумывала.
У исследования Бенедикта Сарнова два заголовка - Случай Зощенко - и - Пришествие капитана Лебядкина. Эти две темы абсолютно равноправны. Но я бы добавила еще третье заглавие - "Причины и последствия". Потому что всё упирается именно в них. И дело даже не в осмыслении причин и последствий событий, которые разрезали, разорвали историю нашей страны на две неравные части - Революции и Гражданской, но и в том, что и корни многих современных проблем нашей культуры уходят далеко в прошлое. И чтобы разобраться - с чем мы имеем дело теперь - надо посмотреть назад. Ведь всё на самом деле происходит не внезапно и вдруг (как явно многим кажется). И бесследно ничто не проходит.
Тут самое место пояснить, что творчество Зощенко всегда было мне непонятно. Т.е. мне явно не хватало таблички: "Смеяться здесь". Мне всегда было не смешно, а противно и местами даже страшновато. Теперь я прекрасно понимаю - почему так. Мир Зощенко не стал для меня интереснее или ближе, нет, это по-прежнему ни разу не моё. Но это тот случай, когда вопреки всему - я сочувствовала и сопереживала Зощенко и как автору, и как человеку. Если верить Сарнову - это была очень необычная личность, которая пыталась найти себя в эпохе. Удалось ли - другой вопрос. Ответ, несомненно, нет. Как и многие другие - не нашёл. Но поиск этот отразился в его произведениях. А вот к чему он пришёл в итоге. Об этом чуть позже.
Пока же пройдусь-ка по капитанам Лебядкиным. Во-первых, развелось их действительно - тьма тьмущая. В быту они страшно бесят (уж поверьте мне, у меня соседка снизу - чистой воды кэп, у нас холодная война в стадии - я стараюсь не попадаться ей на глаза >< ). В искусстве вызывают спектр эмоций - от хи-хи ха-ха до ужас-то какой. Типичный кэп для меня Татьяна Соломатина (да простят меня поклонники) - мало того, что у неё вся человеческая жизнь превращается в тот самый "стакан, полный мухоедства", так еще и признаки бандерложества присутствуют. Во-вторых, у капитана Лебядкина "очаровательный" жизненный принцип "Плюй на всё и торжествуй". Мне, как пофигисту по жизни, вне контекста он не кажется таким уж неправильным. Но именно вот это всё делает лебядкинский принцип нереальным для нормального человека. Контекст проявляется, когда читаешь стихотворение кэпа Александра Тинякова "Радость жизни". Для кэпа не то что нет ничего святого - это слишком громкое слово. Для кэпа в жизни нет ничего интересного, стоящего, достойного - только жратва и минимальные условия для существования - большего кэпу не нужно. И я бы пожалела кэпов, если бы они осознавали весь ужас своего мировоззрения. Но для них "стакан, полный мухоедства" - естественная среда обитания и иной им не надо. Так что - ну их, этих кэпов. Но - повторюсь - развелось их столько, что не обращать внимание очень сложно...
Но почему же два названия? И что общего между Зощенко и капитаном Лебядкиным? Мир. Творческий мир в виде "стакана, полного мухоедства". Только Лебядкин большего не знает, а Зощенко приходит к выводу, что именно так и устроена наша жизнь. Ага, я придумала еще и четвёртое название для книги: "Стакан, полный мухоедства vs Третье измерение" - т.е. реальность, в которой человек лишь "кости и мясо", и реальность, в которой есть еще и душа, которую не увидишь и не потрогаешь. В битве осла с бобром побеждает то, что выбирает сам человек. Какой выбор сделал Зощенко? На 'этот вопрос Сарнов даёт вполне себе однозначный ответ. Я не буду спойлерить. Книга читается, как роман. Есть все элементы композиции, - в том числе и неожиданная концовка, которая, с одной стороны, всё расставляет по местам, с другой, будто перечёркивает всё, что было сказано до этого. Концовка из тех, от которых лично у меня в зобу дыхание спирает.
Если я буду рассматривать сейчас все ответвления, все заинтересовавшие, удивившие, порадовавшие, расстроившие, сомнительные и бесспорные моменты книги, то отзыв мой превратится в ковровую дорожку. Я отмечу только, что мотив "человек во времени и эпохе" мне очень-очень близок. Также в книге не раз прозвучал мотив "отрицания", который я лично впервые встретила у Васильева. И внезапно я встретила цитату из Толстого, которая идеально вписывается в контекст "Источника" (да, эта тема меня уже не отпустит))). Очень много размышлений о природе творчества, о мастерстве пишуков пишуковых - в общем, о том, что лично мне ужасно интересно. (Засим мне пришлось отвлечь саму себя, чтобы не ковроводорожничать).
И последнее - о форме (тьфу, меня постоянно тянет написать "романа") книги. В тегах у меня стоит "ирландское рагу". Именно так сам автор назвал своё обильное цитатами и именами произведение. Поясню для тех, кто не читал Джерома К. Джерома - "ирландское рагу" - это "вкуснейшее" блюдо, в которое входит всё содержимое холодильника всё, что только может войти в котелок и более-менее свариться, в том числе и водяная крыса))). Идеальное описание "Случая Зощенко". И крыса тоже в наличии, я бы сказала - не одна. Зато и сколько замечательных имён и цитат. Я опять пополнила свой список "хотелок" (а после первого раза нашла оставшегося от бывших хозяев квартиры Достоевского и случайно купленного у соседа-забулдыги Тургенева - прочитала их и таким образом переоткрыла для себя русскую классику. Отличный "побочный эффект". До сих пор благодарю за него Сарнова).

Завершить же свой отзыв мне хочется по традиции цитатой. Она такая трогательная, что в прямом смысле - обнять и плакать. Однажды Сарнов общался с человеком, который "выпал" из России во время Гражданской (ушел вместе с остатками врангелевской армии) и вернулся в 1947. Он вернулся и... Наткнулся на довольно жестокий вопрос:
- Как вам показалось, есть что-нибудь общее между нашей, сегодняшней Россией - и той, старой, которую вы знали когда-то?
Он ответил:

• Только снег.

Абсурдный и страшный мир, в котором жил Зощенко, никуда не делся.
Я читаю на форуме livelib: "Вкус - это любовь к классике. Все, что относится к современности - это уже вкусовщина".
Ага.
Это ситуация как будто бы из Зощенковского рассказа, в котором Пушкина чевствуют, а жалобы поэта, который в соседней комнате жалуется на печку, игнорируют. Если бы они точно знали, что из него Пушкин получится, тогда да, тогда ему почет и уважение, а так - извините, все равны, все одинаковые, все состоят из мяса и костей.
Но Пушкин, конечно нет, Пушкин - это другое; но где мы, а где Пушкин!
Спасибо Сарнову за то, что он нашел вечное в антиутопии, которую всю жизнь писал Зощенко. Бога, конечно, нет, и любви тоже нет, но есть автор и в нем целый мир. Это не конец искусства; это тоже искусство.
Продолжение.
И пока мы будем говорить в стихах о том, что музыка не звучит и звезды молчат, они будут говорить.
Через нас.
И так уже можно жить.

Эту книгу я читала долго, начала еще в августе, а закончила только в ноябре. Поначалу ощущение было сродни приезду в совершенно незнакомую страну без какой-либо предварительной подготовки. Сарнов постоянно ссылается на произведения, которые я не читала, авторов, о некоторых из которых даже не слышала, ну и о Зощенко я до этой книги знала крайне мало (только то, что читала когда-то у Чуковского), а некоторые из его рассказов в юности мне были просто органически неприятны.

Однако продравшись через первую треть книги, привыкнув к стилю Сарнова, почитав кое-что дополнительно в интернете, я начала получать большое удовольствие от чтения. Авторские описания, аллегории, сравнения достаточно меткие, из них возникают живые и харАктреные образы, причем не только Зощенко, но и многих других писателей и поэтов его эпохи. Читая книгу, я поняла, почему мне крайне неприятны некоторые произведения Зощенко и какие из не читанных нужно прочитать. Вообще, как писатель в революции, Зощенко стоял очень особняком от остальной писательской братии, и вот этому моменту Сарнов уделил очень много внимания.

Подводя итог, для такого литературного невежды как я книга эта просто кладезь, потому что мягко, безобидно, но настойчиво выявляет белые пятна и в какой-то мере устраняет их. Человеку же начитанному и подкованному она, на мой взгляд, дает огромный материал для анализа и представляет более, чем целостно, характер творчества такого необычного писателя, как Михаил Зощенко.

Наверное, это не совсем литературоведение. Это больше читателеведение, и для меня оказалось увлекательным даже более, чем многие произведения художественной литературы. Хотя и "Случай Зощенко" для меня - художественная литература. Это картина целой эпохи, история не только литературы, но и судьбы многих людей, слившихся в судьбу всего народа, к тому же - очень хороший язык, огромные знания автора, и такая аристократично благожелательная манера изложения, при всей объективности и даже нелицеприятности оценок - ни следа раздраженного "клеймения позором" или брезгливого плевания в сторону капитанов Лебядкиных.
Прочитала, перечитала, передохнула - и опять принялась читать. Просто интересно. Просто страшно интересно каждый раз находить что-то новое, что-то тонкое, не замеченное сразу. Просто огромное наслаждение - такой язык, такой стиль, такие неожиданные ассоциации. Блистательная книга. Обязательно буду искать Сарнова еще. Очень жаль, что не знала раньше, знала бы - наверное, сумела бы научиться точнее определять собственное отношение ко многим авторам и многим жанрам, и гораздо меньше комплексовать по поводу несхожести вкусов.

Капитаны Лебядкины - да, заполонили. Поэтика процесса пищеварения. Ну, и прочих физиологических отправлений. И ведь действительно множество читателей не ощущают никакой разницы между Джеком Лондоном, Достоевским и песенкой "Шумел камыш". Или, в наши дни, - между Булгаковым, Минаевым и Коэльо, например.

А что касается приросшей маски Зощенко - вот тут не поверила. Наверное, не захотела поверить: уж очень Зощенко был умен, уж очень наблюдателен и глубок, чтобы "сродниться" со своими персонажами. Просто в нем не было крикливости, такой вот сатирической осатанелости, демонстративного презрения и негодования, - вот многим и показалось, что маска приросла.
Ладно, это уже другая история, просто книга не оставляет, вот и остановиться не могу.

Очень прошу: прочитайте, пожалуйста. Даже если вам совсем не интересно читать такое, вы хотя бы узнаете, почему вам не интересно такое читать.))) Но уж "Ирландское рагу" (Вместо предисловия) - это будет интересно, наверное, всем.)

Постепенно-постепенно я стала открывать для себя Бенедикта Сарнова, еще одного (после Рассадина) советского критика, литературоведа, публициста и, до кучи, еще и мемуариста, автора умного, тонкого, рассудительного и внимательного настолько, что кажется просто невероятным.
Сарнов походя обращает внимание на такие вещи, о которых я даже не задумывалась. Как, к примеру, сатира Зощенко, которая на самом-то деле и близко не подошла к сатире. Сатира, за которой стоит кропотливая работа по исследованию нового мира, нового человека, попытка писать и творить для этого нового мира, который "создан не для интеллигентов".
И умный, интеллигентный Зощенко учится новому литературному языку, новому мировоззрению, новому мироощущению. Становится таким хорошим учеником, что со временем маска прирастает.

Сарнов задает вопрос за вопросом, не останавливаясь и не сбавляя темп ни на минуту; раскручивает всё дальше и дальше клубок уже устоявшихся мнений, литературной критики и привычек. Сарнов показывает нам привычные вещи с абсолютно иной точки зрения; заставляет в недоумении качать головой.

Я ужасаюсь: почему я так поздно его обрела, почему я даже не слышала о нем лет пять назад... Ох-ох-ох.