Собрание сочинений в 8 томах. Том 3. Драма на охоте

Вы уже кушали сегодня блины? Надеюсь, все в курсе - сегодня 1 марта, воскресенье, широкая масленица. Как я, так я уже отведал блинцов, а на ужин еще буду. Мои любимые - это, когда блины с пылу, с жару - раз, а второе - мелко нашинкованный лук, обжаренный до тёмной золотистости на смальце. И вот берешь блин, складываешь его в четверть, и в этот лук с жирной подливой - красота! Моя бабушка называла это блюдо маканиками. С икрой тоже хорошо :)

Про масленицу с блинами и этот коротенький рассказ, даже, скорее, очерк Антона Павловича. Но масленица здесь только повод показать всю тщетность и бренность человеческого существования. К этому маленькому шедевру, состоящему всего-то из четырех абзацев, два из которых в одну строчку, очень кстати подошел бы эпиграф: "Человек предполагает, а Бог располагает".

Надворный советник Семен Петрович Подтыкин, пользуясь официальным поводом, масленица всё-таки, готовится предаться греху чревоугодия. Но Семен Петрович кроме того, что он чревоугодник, он еще и эстет, поэтому у него всё изысканно и красиво. Читая описание стола надворного советника, невольно позавидуешь, как вкусно и соблазнительно всё сервировано. Не хватает главного компонента - блинов!

Клиент нервничает, беспокоится, ему кажется, что он уже заслужил обещанную награду в виде круглых кулинарных изделий, а его всё томят, всё откладывают. И вот - торжественный момент настал, блины поданы. Семен Петрович успел сдобрить их икрой и сметаной, украсить сёмгой и сардиной... Но вкусить плодов деяний своих ему господней волей было не дано. Подобно Моисею, не смог он ступить на святую землю, планы остались не воплощенными.

Вот ведь сила таланта Чехова, он умел быть кратким, а я - нет, я только что начал писать пятый абзац на рассказ, состоящий из четырех абзацев. Но тут уже ничего не поделаешь, приходится смиряться со своим суетным многословием и завидовать лаконичности гения.

Шестой пошел... Так вот Чехов очень зримо показал, что не может человек быть господином обстоятельств, когда он не может быть господином самому себе, в любой миг, на пороге самых изысканных наслаждений, Господь может прервать пьесу жизни и призвать бенефицианта к себе. Надо сказать, что Семену Петровичу повезло, он ушел красиво, красиво жил и красиво умер - всем бы так!

Известно, что Антон Павлович не включил этот рассказ в прижизненное собрание своих сочинений. Что же, я думаю, это может свидетельствовать лишь о крайне придирчивом его отношении к собственному творчеству, что-то ему не нравилось, в чем-то он видел несовершенство одного из относительно ранних своих произведений.

А вот я читаю и поражаюсь тому, с каким мастерством, по сути силой образности прямой речи, он смог поднять и трагически показать вековечную тему, над которой корпел не только Тургенев, тему отцов и детей. В рассказе мы видим отца и сына, вся трагедия в том, что их уже нет в жизни друг друга, но они еще об этом не знают. Они не слышат друг друга и не понимают. Это два совершенно разных, абсолютно чужих человека, которых объединяет лишь общая фамилия и какая-то мизерная общая память.

Это два разных мира, мира, существующих в своих вселенных и никак не пересекающихся. Встреча ближайших родственников происходит совершенно случайно, читатель должен понимать, что не окажись у модного столичного адвоката дела в уездном городке, где прозябает отец-священник, он бы у него не появился ни-ко-гда! Нет, если бы он знал, что у отца "такая стерлядь", он бы к нему еще прошлого года заглянул бы, когда было дело в губернском городе. Только ведь не ради отца бы он заехал, кабы знал, а ради стерляди.

Кстати, будучи тогда в губернском городе сын-адвокат швырнул 300 целковых, чтобы в губернском театре пьесу ему лично представляли. Это, между прочим, не выдуманный Чеховым эпизод, а факт из жизни весьма популярного адвоката той поры господина Плевако. Я про Плевако вспомнил, чтобы подчеркнуть - сын священника не какой-то особый "моральный урод", а такой типичный представитель столичной интеллигенции.

И, если честно, я не знаю, что имел в виду Чехов под "Святой простотой". Ту простоту, с которой сын рассказывает отцу об обстоятельствах своей столичной жизни, о сумасшедших деньгах, проигрываемых и пропиваемых, о личной жизни, где свадьбы и разводы следуют впопыхах, о скуке, его одолевающей. А ведь отец только сейчас всё узнает, он же даже весточки за 15 лет от сына ни одной не получил. Так может "святой простотой" автор называет потрясающее равнодушие сына, которому плевать на родного папеньку, вот он таков, как есть - ничего же не скрывает - про всё рассказал, даже не задумавшись, а каково-то отцу всё это слышать.

А может "святая простота" это безусловная любовь брошенного отца, которому и надо бы увидеть подноготную сына, да только он видеть ничего не хочет, и просто не верит сыну, когда не может представить того, что тот не задумавшись сообщает отцу. Отцу проще решить, что сын шутит, может, привирает, но это же выглядит так безобидно, он университант. И гонит престарелый отец обиду, когда сын не хочет с ним общаться - "не мешай, старче", когда отказывается принять накопленные за всю жизнь деньги. Не может он расстаться с придуманным образом, и обижаться на него не может, а любовь отцовскую все же излить-то хочется, за 15 лет накопленную.

И вот тут-то и сгодилась сыновья шуба, она не прогонит, и не обидит, и ласку примет безропотно. Правда, в ответ тоже не отзовется, да всё же это лучше, чем холодность и отстраненность родных глаз. И обнимает, и целует, и крестит плачущий старик шубу сына. И он счастлив...

Который раз, перечитав очередной рассказ Чехова, я удивляюсь его филигранному владению литературной графикой. Я ничего такого заумного сейчас не загнул, просто, если проводить аналогию между литературными и изобразительными формами, то романы тянут на монументальную живопись, повести - на небольшие картины, а рассказы - на рисунки. И здесь приходится только поражаться точности чеховского литературного карандаша, который верно выхватывает из общего только некоторые летали, но именно они передают наиболее верно впечатление от той сценки, которую хотел показать нам автор.

Я недаром употребил слово "сценка", именно оно стояло в подзаголовке первого издания рассказа - в одном из январских номеров "Петербургской газеты" за 1886 год. По дате опытному читателю сразу становится понятно, что речь идет об относительно раннем Чехове, да, это так, рассказ подписан "А.Чехонте", псевдоним, которым в поздние годы он уже не пользовался. Но насколько совершенна эта бытовая зарисовка.

Не знаю, специально ли Антон Павлович подбирал характерные типажи в свой рассказ, или оно так само организовалось для яркости впечатления, но обратите внимание на четвёрку основных игроков: завистливый Гриша с жирными губами - типичный холерик, мятущаяся Аня с острым подбородком - меланхолична, румянощекая Соня - сангвиник, а про пухлого Алешу сам Чехов пишет - по виду флегма. Правда, потом добавляет, что в душе - продувная бестия. Про пятого участника - кухаркина сына - чуть позднее.

Дети, оставленные одни, играют в лото. Об этом и рассказ, как всё просто. Но Чехов не был бы Чеховым, если бы он стал нам описывать игру детей в лото, ничего подобного, точными и бесстрастными штрихами он выводит истинную картинку происходящего - где бы и во что бы не играли дети, они всегда играют во взрослых. Это суть любой детской игры - они копируют взрослых, подражают им, иногда сознательно, а чаще неосознанно пользуются моделями взрослого поведения. Происходит процесс самопрограммирования на будущее, когда став взрослыми, дети будут продолжать играть заученные роли.

Обратите внимание, четверка "господских" детей уже сейчас имеет четкую иждивенческую модель: Гриша, скорее всего, будет сводящим концы с концами офицером, зависящем от выигрыша в карты, Аня - ревнивой сплетницей, за всеми приглядывающей и осуждающей, Соню ждёт удел хорошенькой, но глупой, барышни, Алеша найдет себя в интригах ради интереса. И только кухаркина сына Андрея интересует игра сама по себе, хотя и ему приходится примирять роль, но он еще пытается бунтовать, оно и понятно, ведь он в этом "обществе" временно, подрастет - и его дальше прихожей не пустят.

Вызывает интерес и фигура пятиклассника Васи, этакого повидавшего жизнь, бывалого господина, который смотрит на суетящуюся молодежь свысока, всё-то ему понятно и известно, но и его, несмотря на всю его опытность, тянет временами "взять в руки шашки", и он даже готов пожертвовать частью своего состояния, чтобы быть принятым в эту компанию молодых и глупых, им же осуждаемую.

И заканчивает рассказ Чехов изящно и решительно - наигравшись вволю, устав до не могу, вся компания дружно засыпает на маминой кровати. Ничего, вот вырастут, тогда как следует наиграются.

Этот рассказ следует читать в качестве учебного пособия сегодняшним копирайтерам, вот ведь - 135 лет назад написано, а как-будто специально для них. Достаточно прочитать этот коротенький рассказик и все азы искусства написания рекламных текстов, уловки и ухищрения, применяемые при этом, станут ясны и понятны. Однако, станет понятным и то, что к писательству такая деятельность никакого отношения не имеет, что главное здесь - так составить текст, чтобы подтолкнуть к покупке, а без обмана в таком деле не обходится. Вот все говорят: "политика - грязное дело", увы, но и торговля в основе своей тоже "дело грязное", ну, и "писательство" с нею связанное, тоже не чище.

Чувствуется, что Чехов в теме. Не знаю, подрабатывал ли он когда-нибудь "рекламщиком" (прочитать ЖЗЛ-овскую биографию любимого автора всё руки не доходят), но газеты-то он читал, а там такой "писательской продукции" было навалом. Антон Павлович же очень легко улавливал характеристики чужого стиля и рождал зубодробительные пародии, кроме данного рассказа можно вспомнить его подборку "Комические рекламы и объявления".

Но я хотел бы воспользоваться заголовком рецензируемого рассказа, он очень знаменательный - "Писатель". Употреблено здесь это слово в иронической коннотации, но само по себе слово нужное и хорошее. И больше всех заслужил право называться Писателем (с большой буквы) - сам Антон Павлович.

Вот мне пришла такая мысль, не знаю, насколько она правильная, - писатели, пишущие романы, приходят, чтобы поведать свою истину, преподнести её как готовый продукт, писатели же, работающие с малыми формами (рассказы и повести) всё время находятся в диалоге с миром, их точка зрения постоянно меняется, они движутся вместе с социумом, высвечивая и отражая каждый раз разное и новое, часто не знают, что напишут завтра, не боятся противоречить самим себе. Конечно, такое определение касается не всех мастеров малых форм, а только лучшей их части, но Чехов в их число входит безусловно.

Я это написал к тому, чтобы сказать главное: Чехов - разный. У каждого свой Чехов. Это касается всех больших писателей и поэтов, у каждого свой Пушкин, свой Гоголь, свой Достоевский, но здесь разговор о Чехове.

Мой Чехов, скорее всего, похож на меня. Это же естественно, что я, трактуя сложное неоднозначное место произведения, опираюсь на свое видение, свой опыт, свои пристрастия. Да, они тоже могут подвергаться изменениям под воздействием произведений Чехова, но в целом это процесс сложный, многоплановый, принимаются одни идеи, пересматриваются другие, иначе трактуются третьи, но всё равно остается основа внутреннего "Я", которая всегда останется мною и никогда не станет Чеховым.

Так у меня свое, довольно критичное отношение к церкви и религии, и это позволяет мне видеть совсем иначе те произведения классика, которые традиционно относятся к категории пасхальных рассказов, например "Студент" и "Архиерей". Большинство читателей воспринимают эти рассказы "как написано", принимая "просветления" героев за чистую монету. Я же вижу в них глубокую и беспощадную сатиру на религиозное сознание и его проявления. Лично мне такой Чехов ближе и понятнее.

И еще, продолжу предложенную в ряде рецензий тему об "обыкновенном человеке". Чехов только и писал, что об обыкновенных людях, но не забывайте главного - Чехов сам был самым обыкновенным человеком, а его рассказы, повторюсь еще раз - диалог с миром обыкновенного человека. Конечно, у этого "обыкновенного человека" были необыкновенные способности выхватывать из окружающей его жизни самое главное и острое, и создавать яркие зарисовки и полотна характеров и судеб, но человеком-то он всё равно оставался обыкновенным.

Поэтому я не очень люблю, когда из него пытаются делать икону, когда при обсуждении отношения к какой-то проблеме, затронутой в его рассказе, в качестве неопровержимого доказательства приводятся цитаты из его писем и дневников. Не надо забывать, что Чехов не Мао Цзе-дун, он не писал цитатников, он не Заратустра, он не учил жить и не создавал катехизисов, он просто жил и писал. Как обыкновенный человек он мог ошибаться, мог менять взгляды, мог сомневаться, даже не мог, а делал все это обязательно. Он был человеком.

Возвращаюсь к рассказу "Архиерей", когда умер главный герой мало кто его запомнил, а кто и помнил, то помнил архиерея, а не человека. Вот и мы создаем из Чехова - ЧЕХОВА - безгрешного писателя без страха и упрёка. Думаю, что он меньше всего хотел бы быть бронзовым Чеховым и очень этого страшился...

Отдаю себе отчет в том, что название моей рецензии, на первый взгляд, никак не соотносится с рассказом. В самом, деле, помилуйте, где же тут я нашел целых две женщины, если их нет ни одной. Это так, в тексте рассказа их нет, а вот в моем восприятии они возникли легко и непринужденно. Как же так могло случиться?

Казалось бы, всё предельно просто: недалекий, необразованный крестьянин Денис Григорьев попадается на отвинчивании гайки, прикрепляющей рельс к шпале, что является, как не крути. а преступлением. И вот, следователь пытаясь добиться от него признания в содеянном и осознания своего проступка, сталкивается с абсолютным непониманием того, что он - Денис Григорьев - сделал что-то плохое. В своей дремучести, на каждый вопрос следователя отвечая сначала "Чаво?", он демонстрирует предельную тупость.

Следователю стоит немалых усилий, чтобы направлять тусклое сознание мужичка в нужное ему русло. Денис Григорьев всё время сбивается куда-то не туда, то он про особенности рыбной ловли в местной реке рассказывает, то про предпочтения шилишпера, то про преимущества гайки перед гвоздиком в качестве грузила, да еще по нескольку раз об одном и том же.

Когда же перед ним всерьез замаячила тюрьма, то и тут, не понимая, что это может быть из-за какой-то там выкрученной гайки, он начинает кричать про подлеца-старосту, приписавшему ему недоимки его - Дениса - братьев. Так он ничего и не понял.

Да, чем-то этот мужик напоминает Ваньку Жукова, другого чеховского героя, писавшего письмо на деревню дедушке, такая же непосредственная наивность.

Вот и в школе учат, и рецензенты пишут, что Чехов в этом рассказе в образе Дениса Григорьева показал забитое, необразованное, темное российское крестьянство, которое даже не осознает того, что творит - жить как-то надо, вот они и живут как могут, а о законах природы и империи они даже не задумываются, ибо не просвещены.

И вот тут я вспоминаю тех самых женщин - из заголовка. Всё же зависит от точки сборки, как учил Карлос Кастенда. С одной точки мы в этой картинке "собираем" образ старухи, а с другой - молодой женщины. И при чем тут это? Да при том, что в рассказе, кроме явного смысла - например, "девушки", есть еще один - "старуха".

А так ли наивен этот мужик, у которого "глаза, едва видные из-за густых, нависших бровей, имеют выражение угрюмой суровости"? Каждому из нас приходилось сталкиваться с ситуациями, когда гости из южных республик, например, если им бывает выгодно, вдруг перестают напрочь понимать по-русски.

А не имеем ли мы тут дело с тем же явлением? Может Денис Григорьев и не так глуп, как хочет казаться, ведь, не идет же он откручивать гайки среди бела дня, значит. понимает, что это дело наказуемое. И, опять же проговаривается, что гайки откручивает не подряд: "Мы ведь не все отвинчиваем... оставляем... Не без ума делаем... понимаем..."

Всё-таки понимает, что делает, а как хочет прикинуться полным идиотом, с которого что взять, если он такой дурак. Путает Денис Григорьев следователя, путает, понимает он не только то, что гайки рельсы держат, но и то. что чем глупее, сначала следователю, а потом присяжным, если до суда дело дойдет, он покажется, тем больше будет к нему снисхождение, тем меньше будет ему наказание.

Не буду спорить, что первый смысл более очевиден, да только и второй тоже есть, так что можно перечитать рассказ и как "старуху", и как "девушку".

О чем читать после Масленицы как не о блинах?))
Бедный глупый клоун. Вот так забрел в трактир в Москве и поимел на свою бедную голову культурный шок. И шок у него был не от количества выпитого русским мужиком. Пардон, не мужиком, а вполне себе благообразным господином, сидевшим за соседним столом.
Но по порядку. Наш француз Генри Пуркуа всего лишь хотел позавтракать. Зашел в трактир, а так как круассанов не водилось в том трактире, заказал консоме( всего лишь бульон) и пару гренок. И даже без пашота, чтобы не нагружать желудок, слишком сытно будет. В ожидании заказа Генри Пуркуа всего лишь осмотрелся и взгляд зацепился за соседа. И тут француз пропал. Прерд соседом стояла горка блинов, по нашим меркам маленькая - что там есть 5 блинов? Тьфу - на один присест, так, для разгону. А француз сидит и думает, как один человек может съесть целых 5 кусков теста, да еще сверху маслом залил и в добавок семгу и балыка заказал. И не по чуть-чуть, а целую тарелку. У француза шок. Он продолжает мыслю гонять. И делает вывод, что этот господин болен. Француз слышал о такой болезни, когда ешь-ешь и все равно не наедаешься. И уже про себя хотел посочувствовать этому соседу. Ведь даже после 3 кусков теста(именно так этот клоун называет наши блины - кусками теста) желудок у господина будет полон, а платить-то придестя за всю гору. Да-да. Наш француз не забывает и считать, и экономию он знает не по наслышке, не то что эти глупые русские, жрущие тесто.
И представьте после всех этих мыслей шок француза, когда господин за соседним столиком заказывает еще порцию блинов! Француз свято верит, что желудок не может растянуться за пределы живота. Наивный)) И после еще одной порции блинов этот господин заказывает что-нибудь еще полегче, т.е. блинами икрой, осетриной, балыком этот господин не наелся!
Француз не выдержал. А какой иностранец выдержит такое зрелище? И француз подозвал полового, чтобы спросить, зачем так много(еды) подают этому господину? А теперь шок получил половой. Как это зачем? Как он может не подать, если заказали, требуют и едят?
Француз про себя назвал этого господина самоубийцей. А теперь в догонку главный шок для француза пришел: это был всего лишь завтрак, через пару часов этот господин собирается на обед...
И оказалось, что господин-то не много ест, а как все, это француз ест мало))
Это рассказ о разности культур, о столкновении культур, о том, какие все разные и как друг друга нам иногда трудно понять.
Как всегда с удовольствием прочитала рассказ Чехова!

Поставили бы вы на то, что это написал Чехов? Я вот нет. Хотя, по слухам, он был молод...
Из всех (непрочитанных) произведений Антона Павловича это интриговало меня больше всего. Настолько повесть, что почти роман - не так часто это встретишь у автора. То, что по ней снят фильм "Мой ласковый и нежный зверь", я узнала только постфактум. А вот что это детектив - знала. И, к сожалению, заспойлерила себе главный твист. Люблю, умею, практикую) Ладно, тут есть, что почитать и без этого - а порой это знание и подогревало интерес.
Потому что уже с вступления - я просто влюбилась. Автор очень интересно закручивает и изобретает: мол, он, молодой редактор А.Ч., сидит себе в газете - и ломится к нему настойчивый посетитель. И его описание... Вах - ну как же у автора это вышло! Это сочетание "медведеподобный гигант - но какой-то нежный и робкий", да еще фирменными эпитетами автора... Сергей же он только в повести, а так же, вроде, его Иван зовут...
Дальнейшее представляет собой рукопись этого самого посетителя, судебного следователя, который (вдруг) возомнил себя писателем. И комментарии А.Ч. и вскрывание карт. И повесть эта... Можно не говорить, что она написана начинающим автором, аж поскрипывающим от усердия (но в "прошлом" он и был кем-то подобным). А вот что это все придумано Чеховым... Я, наверное, очень наивно этим восхищаюсь и сейчас понимаю, что автор мог все это стилизовать даже вполне иронично, "вдохновившись" старыми мастерами романной и сентиментальной прозы: Тургеневым, Островским, Лесковым...
Не так давно перечитывала Николай Лесков - Очарованный странник. Леди Макбет Мценского уезда (сборник) - вот что мне напомнило.
Потому что начиная с этого

Повесть же довольно простая. Есть у нас такое себе светское общество, царит там граф-бонвиван, приятель нашего рассказчика. И есть Ольга - такая, "женщина, созданная для любви и удовольствия", немного даже Манон Леско. И рассказчик в нее тайно влюблен, ну а граф - похоже, влюблен в само чувство влюбленности (и в себя). Невероятно мне понравилось выражение

А еще - рассказчик явно про себя недоговаривает. И А.Ч., и в повести он хочет предстать таким робким, прирученным гигантом. Но не ведитесь - и выпить он не дурак, и покутить, и влюбляется пусть и самоотверженно, но легко. Это ж-ж-ж ж неспроста...
Очень мне понравилось. И эта стилизация под неуверенное, но старательное перо, и сама история, и даже ремарки редактора. Единственное, на что посетую - а это правда стилизация? Может, действительно читал автор какую такаю рукопись... И если это стилизация - то такая, настолько ироничная, что уже приобретает оттенок кривого зеркала...
Тем не менее, главный мой эпитет - изобретательно. Если вы даже смотрели фильм - то можете представить масштаб сего дивертисмента. Но прозой Чехова тоже очень прошу не пренебрегать. И посоветую любителям классической литературы - такой, немного сентиментальной, времена крепостных и веселых кутежей и страстей. Но и как детектив это вполне неплохо - такое, конечно, немного ретро, но... Главное - не спойлерите себе главную загадку, и, возможно, она станет сюрпризом. Хотя я в этом сомневаюсь)