Флаг над островом

Не люблю нечестные приемы в литературе и в кино, когда героями-жертвами автор выставляет самых беззащитных - детей; не терплю, когда, умело играя на взбудораженных нервах, выдавливают слезу у доверчивого и чересчур чувствительного читателя вроде меня. Поэтому стараюсь все же обходить стороной подобные произведения искусства, где в беду попадают самые маленькие: слишком больно и горько всегда такое созерцать.

Впрочем, нет правил без исключений. И Уильяму Гэссу (1924 - 2017), едва не придавившему меня своим постмодернистским "Тоннелем" (однажды непременно оставлю отзыв и на этот фундаментальный во всех смыслах слова роман, слишком много мыслей по поводу книги), очаровавшему меня дивным слогом и впечатлившему взрывным сюжетом, готова простить и не такие уловки в отношении читателя.

В небольшой повести 1961 года, в некоторых источниках называемой даже рассказом, почти нет ничего, на мой взгляд, от постмодернизма, по крайней мере в гэссовском понимании. И если бы я не знала, кто написал "Мальчишку..." (ну мало ли), ни за что бы не признала в авторе этой повести создателя "Тоннеля". "Тоннель", законченный автором несколько десятков лет позже, полностью оправдывает свое заглавие, метафоризируя докапывание героем глубин своего "я". "Мальчишка..." же наповал сражает иным - блестящим и гармоничным сочетанием жестокого реализма, загадочной мистики и колючих ужасов. Все чтение мне виделось здесь что-то сорокинское ("Метель") и кафкианское ("Замок").

От чего у нас обычно мурашки по коже?

Либо от холода, либо от страха. Так вот, при путешествии в гэссовский мир вас мигом охватит и то и другое.

Представьте себе на минутку обмороженного испуганного мальчишку, отправившегося в жуткую метель за сотни километров от родного дома, чтобы позвать на помощь. Мальчишку, периодически впадающего в беспамятство и лишающегося чувств на ваших глазах и в вашем доме. Который не может толком объяснить, что же там, у него дома, произошло на самом деле, отчего он сейчас здесь, среди чужих людей, замерзший, умирающий...

Счет идет на минуты, буран, как назло, все никак не кончается, даже лошади не в силах идти, проваливаются в снег, а идти надо: нельзя бросать людей в беде, какими бы неприятными не были эти люди.

Чертовски напряженное повествование: неизвестность вообще самое жуткое, что есть на свете, необычайно плотная, завораживающая атмосфера окутывает читателя ужасами, засыпает снегом, щиплет льдистым морозом, а умирающий ребенок ждет, что ты все же спасешь его семью, не зря же он проделал столь опасный путь...

Обожаю сезонные, особенно зимние книги, люблю пощекотать нервы страшными историями. На дворе двадцать восьмое августа, но меня пробирала стужа (и пробирает даже сейчас, когда я уже закончила читать, но просто вспоминаю сюжет), пока я шелестела страничками гэссовской повести. Мне так же было страшно, как и его героям, мне точно так же было холодно.

Путь, проделанный героями, временами казался бесконечным - да-да, совсем как у Кафки. И точно так же, как у Франца, открытый финал - додумайте историю самостоятельно...

Отчего-то незаслуженно обойденный читательским признанием у нас Гэсс даже в крохотном произведении раскрывается как мастер слова и сюжета.

Рекомендую в качестве первой ступеньки знакомства с творчеством автора - уже почти что классика американской литературы. Да и просто всем любителям качественной небанальной прозы. Думаю, вы будет приятно удивлены. А меня уже ждет очередная книга от автора - Уильям Гэсс - Картезианская соната

"Мальчишка Педерсенов" нужен был, чтобы составить представление о переводном Гэссе. Потому что заканчиваю читать "Omnesetter`s Luck" и переживаю серьезный читательский дискомфорт, правило финала не работает с книгой. Объясняю: по большей части романы, даже те из них, которые кажутся скучноватыми и не особенно интересными, к выходу на финишную прямую набирают обороты. Действие становится более динамичным, от героев примерно представляешь,чего можно ожидать, и вообще, массив энергетики оставленного позади, подталкивает тебя двигаться дальше. Как со студенческой зачеткой, сначала ты работаешь на нее, потом она на тебя.

Так вот, в случае Омнесеттера правило отчего-то не действует, происходящее становится все более запутанным, понимать почти нереально. Для меня это еще и ощутимый щелчок по самолюбию, читаю в оригинале и расписаться в бессилии, значит почти то же, что сказать: навоображала о себе черт-знает-чего, учила языки, а на деле ничегошеньки не понимаешь, не с твоим суконным рылом да в наш калашный ряд. Захлопнуть книгу и перестать читать, обозвав туфтой и ерундистикой, тоже не могу - встроенное чутье на хорошую литературу не позволит, а Гэсс превосходная, все внутренние рецепторы-анализаторы кричат об этом. Решаю посмотреть, каков он по-русски, выбираю для начала короткую повесть "Мальчишка Педерсенов".

Ага, это у него такая особенность, запутывать читателя к концу произведения до степени полного непонимания. То есть, как раз оглушительный смысл рассказа берется интуитивно, заставляя пережить не самые приятные ощущения (и это еще очень мягко сказано). Но четкого дословного приведения тебя к этому подсознательному пониманию из мешанины слов, образов, тактильных ощущений вычленить не пытайся, довольно того. что ты понимаешь.

А что именно? Что отсутствие подлинной близости между родителями и детьми вовсе не обязательно компенсируется изначальной привязанностью. Что натянутое слишком туго может порваться. Что все мы хрупкие.

Опубликованная в 1933 году во время "Великой депрессии", повесть представляет собой мрачную комедию. Главный герой - ведущий колонку в газете "Подруга скорбящих", получает пачки писем с разными личными или семейными проблемами.. Для газеты эта рубрика поднимает тираж. Но мне в отличии от Байтелла, совсем не смешно было, когда приводились письма, хотя я понимаю, что автор намерено делал их гротексными.. Сами же терзания "Подруги", его личностные переживания, или гиперрелигиозность, или приключения с дамами, имеют какой-то налет иронии, впрочем, едва уловимой.

Отвечая на письма в газете, он часто ерничает, вымещает злобу, или ссылается на страдания Христа. Но кажется, что в конце концов он понимает, что читатели воспринимают его серьезно, и он пересматривает свои жизненные ценности, но его неуклюжие попытки помочь приводят только к трагедии..

Но все это было малоинтересно. Аллегорическая трагикомедия? Ах, оставьте..

"Мальчишка Педерсенов" – это до почернения пальцев обмороженный текст о том, как где-то на американском севере в самую ледяную пору в самую беспросветную метель трое балбесов – батя, сына и наемный рабочий – поехали к соседям проверять, кто у них там умер.

Текст написан в духе фолкнеровских экспериментов с точками зрения – вся история подана как бы глазами мальчика по имени Йорге, диалоги без атрибуции, повествование с произвольными паузами и вообще без объяснений. Просто запись, что видел, слышал и сумбурно думал подмерзающий диковатый паренек из семьи алкоголиков.

Рассказ оказался действительно хорошей восстанавливающей прокачкой читательской части мозга. В нем очень мало опорных фактов, много неясностей и запутывающих чтение деталей. Поначалу вообще непонятно, то ли живого ребенка принесли в дом, то ли мертвого, зачем его на тесто голого положили, сколько людей в доме, что с этим мальчишкой Педерсенов произошло и вообще.

Потом, когда семейка отправляется к Педерсенам, в какой-то момент у Йорге настолько замерзает все, что он начинает (кажется) галлюцинировать, а когда приходит в себя, уже не может толком рассказывать историю. Я подозреваю, что в итоге там все умерли, кто к Педерсенам поехал, включая лошадь.

Короткая и интересная вещь одного из любимых авторов.

Томас Вулф «Смерть - гордая сестра»

После долгого проникания истины в толщу мозга, частности - завораживают, слова о Семье - ошарашивают нетленностью.

~~~~~~

В. С. Найпол «Флаг над островом»

Так же; долгое слияние себя и повести выливается в неординарный взгляд на окружающее через прерывистое описание жизни на колониальном острове, вынужденное сопоставление её в разное время.

~~~~~~

Уильям Гасс «Мальчишка Педерсенов»

Постепенно экспериментализм перерастает в видение и, смешиваясь с философией и неортодоксальной пунктуацией, образует психологически-холодную, как обледеневший зад мальчишки, прозу - абсурда бытия.

~~~~~~

Натанаэл Уэст «Подруга скорбящих»

Порядком истрёпання тема кризиса веры в первой половине всплывает в неожиданном свете, окружённая ореолом иронии и сомнения; во второй же постепенно - но неумолимо - приобретает привычные, а ближе к окончанию - и очевидные очертания.

~~~~~~

Джеймс Джонс «Пистолет»

Не в пример предыдущим произведениям сборника, эта повесть крайне реалистична и традиционна. Главная идея начинает прослеживаться задолго до середины и за оставшиеся страницы не претерпевает особых изменений. Типичная проза о войне; впрочем, в какой-то степени всё-таки занятная.

~~~~~~

В итоге - совсем неплохая антология прозы, различной, но интересной. Во многом благодаря переводчику - Виктору Голышеву.

Повесть. Ну очень экспериментальная. 

Вот честно, я не поняла, что происходит.

К слову, из списка книги «как читать как профессор». 

В тексте нет выделения прямой речи, но это фишка текста. Оукей. 

Это действительно поток сознания. И далеко не самого безоблачного. 

Из Википедии «Эта история скрывает в себе взрывную философскую мысль, с которой читателю наверняка предстоит остаться наедине». 

Мысль действительно взрывоопасна, настолько, что приходится собирать осколки собственного восприятия. 

Текст не просто сложен для понимания, он активно сопротивляется ему, требуя не пассивного потребления, а тотальной мобилизации всех умственных сил. 

Рекомендую только самым отчаянным искателям литературного экстрима, и тем, кто не боится на несколько дней остаться наедине с вопросом «Что это, черт возьми, было?». 

В день нападения на Перл-Харбор рядовому гавайского гарнизона пехоты Масту удается заныкать табельный пистолет. Он теперь счастливейший из смертных, ведь теперь ему будет чем отстреливаться от лютующих японских самураев, вооруженных вострыми саблями. Одна забота — как уберечь единственную надежду на спасение от собственных алчных и так же жаждущих спасения сослуживцев...
После коммерческого провала романа «И некоторые подбежали к нему...», эпоса о послевоенной американской провинции (даже экранизация с оскароносным Фрэнком Синатрой и юной Ширли Маклейн книге не помогла), Джонс возвращается к теме, которая его прославила, а потом и вовсе сделала классиком, — изображению армии Соединенных Штатов в мирное время и в ходе военной страды.
Однако, если дебют Джонса, великий эпик «Отныне и вовек», давал широкую панораму Армии, как среза всего общества США в его большой исторической перспективе, то повесть «Пистолет» решает свою тонкую и сложную задачу, рассматривая историю одного безумия.
С хирургической точностью и канцелярской дотошностью Джонс описывает часто встречающуюся в жизни ситуацию. В минуты сильного психологического давления или угрозы жизни (а что может быть грознее войны?) человеком может овладеть некая маниакальная идея. Он может разглядеть символ своего спасения или погибели в предмете или поступке, который со стороны, субъекту вне ситуации, покажется верхом абсурда или глупости, ничего не значащего пустяка. Как Раскольников у Достоевского решил, что сможет решить вопросы прямо-таки мирового масштаба, просто на просто убив старуху-процентщицу. Это психопатия на грани жизни и смерти. И она овладела несчастным рядовым Мастом. Но и его сослуживцами тоже. Весь страх, ужас и предчувствие неизбежной гибели сосредоточились для них на вопросе: будет у них пистолет или нет? Сидя в уютном кресле легко смеяться над подобными бреднями, но когда тебе поминутно мерещится самурай с занесенной над тобой бритвенно-острой катаной...
Джеймс Джонс знает этот страх и сочувствует своим героям. Описывая мельчайшие и драматичнейшие подробности страстей, развернувшихся, вокруг сражения за пистолет, он возводит ситуацию в апокалиптический масштаб тотального абсурда бытия и беспомощности человека перед неподвластными ему силами Рока. Не только тень Достоевского, но и Кафки витает над страницами этой страшной истории. Страшной своей детализированной реалистичностью.
Удивителен полифонизм повести. Здесь есть и бытописательство армейских будней с их каторжным и неблагодарным трудом, и суровая проза военного экзистенциализма, и абсурдизм и глубокие психологические этюды.
Для того, чтобы обобщить этот страшный опыт жестокого двадцатого века, возвести его в ранг притчи или мифа Джеймс Джонс развоплощает своего центрального персонажа — рядового Маста, рядового Должника, призванного. У него нет ни биографии, ни характера. Это эвримен, обыватель. Каждый из нас. Судьба может дать шанс, а потом жестоко отнять его. Осудить на неизбежное, и при этом Рок примет обличье обычной канцелярской крысы, которая даже не поймет, что сотворила, лишив абсурдного человека всяческой толики надежды.
Очень сильная вещь, не зря номинированная на высшую литературную премию. Всем поклонникам Достевского, Кафки и Камю крайне рекомендую!