Гоголь

24 февраля 1852 года огромная толпа людей всех сословий растянулась на восемь вёрст от Московского университета до Данилова монастыря: хоронили Гоголя. “...Толки в народе... — писал один из участников похорон, — анекдотов тьма, все добивались, какого чина. Жандармы предполагали, что какой-нибудь важный граф или князь... один только извозчик уверял, что умер главный писарь при университете, т. е. не тот, который переписывает, а который знал, как писать, и к государю, и к генералу какому, ко всем”. Лучше и не скажешь: ведь покойный любил эпистолярный жанр, а одна из его книг даже называется “Выбранные места из переписки с друзьями”. Адресаты – лучшие люди России: писатели, чиновники, издатели, художники, актёры, словом, было откуда “места выбрать”. И правда: знал, как писать, чорт его побери! Каждая книга – новая ступень к пьедесталу “духовного учителя” народа, а публике только такого и подавай! Сразу начнут тянуть в разные стороны: славянофил ли вы, сударь? али западник? Для народа пишете или господ развлекаете? Издашь исповедь – скандал! оплюют, проклянут, предателем заклеймят. И надейся потом на толкового потомка, который объяснит, что на душе писательской было…

Гоголю повезло: Игорь Золотусский из тех исследователей, что посвящают годы и целые жизни своему делу, срастаются с любимым писателем так, что уж и не понять, биограф ли говорит с нами или это сам гений вспоминает, доказывает, оправдывается, шутит. Впервые его труд вышел в 1979 году и с тех пор неоднократно переиздавался. В позднебрежневские времена цензура вырезала 6 страниц о православии, но это не помешало Золотусскому успешно опровергнуть официальную советскую версию о заблуждениях Гоголя, чуть ли не религиозном помешательстве, которое резко осудил Виссарион Белинский. Всё, конечно, было сложнее, и духовная эволюция Гоголя в книге показана естественно и с такой симпатией, что равнодушным не оставит никого. (Впрочем, как и фоном проходящие изменения в мировоззрении самого Белинского, от гегельянского идеализма через натурализм к концепции “чистого искусства”.) Самое же главное, что Золотусский отбирает Гоголя у всех партий, ставит “над схваткой” в русской общественной мысли и возвращает его, трудного, непонятого, измученного, читателю. Получается книга-попутчик, и, читая её, чувствуешь себя надёжно упрятанным в гоголевскую шинель.

Толстовское определение гоголевской жизни – “житие” – напрашивается, но лишь с определённого момента. А поначалу мы видим боязливого, самолюбивого, скрытного отрока, воспитанного где-то посреди культурного пересечения козацких легенд , немецких сказок, русских преданий и украинских песен. Многие потом удивлялись, откуда 23-летний дебютант Гоголь столько знает о провинциальных нравах, о крестьянском быте, наконец, о семейной идиллии “Старосветских помещиков”. А всё дело в жадной наблюдательности этого русского украинца, в “обломовском” нежном детстве, в театральных представлениях Нежинской гимназии, в робости маленького провинциала, увидевшего Петербург со стороны. С юности всё уже было в нём, а жизнь подбрасывала не так уж много сюжетов. Он написал николаевскую Россию, которую мы с тех пор и знаем, – страну звенящей скуки и в то же время мистическое пространство, населённое призраками, “мёртвыми душами”, испанскими королями и античными героями. Бытовое, типическое сотворено с какой-то дьявольской мощью, реализм переплетается с фантастикой, и поэма становится правдивей, чем факт жизни. Нужны ли тогда вообще зигзаги биографии при таком-то полёте фантазии?..

Поэтому литературоцентричность – понятное решение для книги о Гоголе. У Игоря Золотусского разговор о творчестве ведётся не отрывочно и произвольно, но в полной связи с переживаниями писателя. Изобразительное пиршество “Вечеров…”, упоение русским языком естественны для молодого, полного сил Гоголя. Потерянность в мире чинов и званий, двойственность юмора и непременное одиночество преемника Пушкина – это петербургские повести, “Ревизор”. “Мёртвые души”, новая редакция “Тараса Бульбы”, написанные в Риме, созвучны патриотическому настроению, осознанию поздним Гоголем своей большой миссии. Второй том поэмы о похождениях Чичикова должен был стать главной книгой, ответить на все вопросы, но отчаянно не получался потому, что творец был далёк от намеченного для себя духовного идеала, а создавать неверное, несовершенное он считал изменой самому себе. И драма последних лет была в невозможности равного разговора, исповеди перед читателем, ведь Гоголь зашёл куда дальше любого, даже самого образованного русского человека. В конце оставалось только сжечь рукопись и уйти, что он и сделал со спокойной улыбкой. Литература кончилась, и жизнь не могла продолжаться.

Мы смеемся над его книгами, - а он был не комиком, не сатиром, и жизнь его наполнена горькими моментами... Мы виним его за «Избранные места из переписки с друзьями», отказывая в праве на ошибку или в попытке что-то донести до людей без сатиры, серьезно; отказывая ему в праве на духовный перелом (или надлом), который рано или поздно случается с каждым... Мы постоянно сравниваем его с Пушкиным и ставим на второе место, забывая, что после Пушкина и перед Достоевским у нас не было НИКОГО, кроме него. Он не пытался стать на место Пушкина или стать рядом с ним – он шел ЗА НИМ. Обвиняя его в постоянных разъездах «по заграницам», мы закрываем глаза на его тоску по Родине и на то, что именно он первый изобразил маленького человека в России, что именно он первый показал нам удивительные краски народной жизни и серые беспросветные дни петербургских нижних чинов....

Мы все время его в чем-то обвиняем (так уж повелось со школьной скамьи). А нужно, наверное, просто попытаться понять...

Нет, пожалуй, не смог бы Гоголь переодеться Пушкиным, даже если бы и пришла ему в голову такая фантазия. Темперамент его, судя по данному биографическому исследованию, оказался радикально противоположным. Вообще, довольно удивительно читать все эти метаморфозы: художник в нем всю жизнь так сильно боролся с обывателем, что в итоге все кончилось шизофренией. Многие выпяченные "черточки" гоголевских персонажей были присущи и самому Гоголю, так что все его зрелое творчество в каком-то смысле акт самобичевания. А уж потом дело и вовсе дошло до сношений со старцами, "переписок с друзьями" и прочих чудовищно нездоровых тенденций, кончившихся сожжениями рукописей и уморением себя голодом. Плюньте в лицо тому, кто елейно вздыхая и закатывая глазки будет говорить вам о "христианском прозрении Гоголя" и "духовной лестнице". По этой лестнице он сошел прямиком в ад и умер от физического и нервного истощения больным безумцем, и во многом вина за это лежит на его окружении. Великий русско-украинский писатель, что уж греха таить, был человеком суеверным и мнительным, а его "внутренний мещанин-консерватор" привел его к сношениям с людьми, целенаправленно растравляющими эти язвы. Такие дела, ребята. В уездном городе N ловится только радио "Радонеж". Хотя уж лучше бы это было незамысловатое радио "Шансон", ей-богу. Глядишь, и дождались бы финала "Мертвых душ".