Доктор Живаго

Между тем быстро темнело. На улицах стало теснее. Дома и заборы сбились в кучу в вечерней темноте. Деревья подошли из глубины дворов к окнам, под огонь горящих ламп.

Единственное, что в нашей власти, это суметь не исказить голоса жизни, звучащего в нас.

Но видишь, я не пью, как многие, не вступаю на этот путь, потому что пьяная женщина это уже конец, это что-то немыслимое, не правда ли.

"Бедные современные дети, жертвы нашей цыганщины,маленькие безропотные участники наших скитаний", - думал доктор, а сам говорил девочке:

• Ну, извини, милая. Нечего ёжиться. Враньё и капризы. Печка раскалена докрасна.

Если так больно любить и поглощать электричество,как, вероятно, ещё больнее быть женщиной, быть электричеством,внушать любовь.

Предмет нашего обожания тем более кажется нам жертвою, чем более мы любим. У некоторых сострадание к женщине переходит все мыслимые пределы. Их отзывчивость помещает ее в несбыточные, не находимые на свете, в одном воображении существующие положения, и они ревнуют ее к окружающему воздуху, к законам природы, к протекшим до нее тысячелетиям.

Возчик, белорус или литовец, плохо говорил по-русски.

На вокзале дядя стал просить часового выпустить его на минутку за решётку к жене. Часовым этим был ныне сопровождавший группу в четырнадцатой теплушке Воронюк. без верного ручательства, что дядя вернётся, Воронюк не соглашался отпустить его. В виде такого ручательства дядя с тётей предложили оставить под стражей племянника. Воронюк согласился. Васю ввели за ограду, дядю за неё вывели. Больше дядя с тётей не возвращались.

«Дети искренни без стеснения и не стыдятся правоты, а мы из боязни показаться отсталыми готовы предать самое дорогое, хвалим отталкивающее и поддакиваем непонятному». (Лара).

Паша подозревал её во всех смертных грехах, не верил ни одному её слову, готов был проклясть и возненавидеть, и любил её дьявольски.

Рим был толкучкою заимствованных богов и завоеванных народов, давкою в два яруса, на земле и на небе.

За окном пошел снег. Ветер нес его по воздуху вбок, все быстрее и все гуще, как бы этим все время что-то наверстывая, и Юрий Андреевич так смотрел перед собой в окно, как будто это не снег шел, а продолжалось чтение письма Тони и проносились и мелькали не сухие звездочки снега, а маленькие промежутки белой бумаги между маленькими черными буковками, белые, белые, без конца, без конца.

Ветер
Я кончился, а ты жива.
И ветер, жалуясь и плача,
Раскачивает лес и дачу.
Не каждую сосну отдельно,
А полностью все дерева
Со всею далью беспредельной,
Как парусников кузова
На глади бухты корабельной.
И это не из удальства
Или из ярости бесцельной,
А чтоб в тоске найти слова
Тебе для песни колыбельной.

"Неизвестный любил поговорить, причем главным для него было не общение и обмен мыслей, а самая деятельность речи, произнесение слов и издавание звуков."

Гоголь, Толстой, Достоевский готовились к смерти, беспокоились, искали смысла, подводили итоги, а эти (Пушкин и Чехов) до конца были отвлечены текущими частностями артистического призвания, и за их чередованием незаметно прожили жизнь...

Показная благонамеренность бесед не располагала к разговорам.

И над сильными властвует подлый и слабый.

Встретились два творческих характера, связанные семейным родством, и хотя встало и второй жизнью зажило минувшее, нахлынули воспоминания и всплыли на поверхность обстоятельства произошедшие за время разлуки, но едва лишь речь зашла о главном, о вещах, известных людям созидательного склада, как исчезли все связи, кроме этой единственной, не стало ни дяди, ни племянника, ни разницы в возрасте, а только осталась близость стихии со стихией, энергии с энергии, начала и начала.