Попугай, говорящий на идиш

Сначала напишу о истории "Муж графини". После революции тот, кто был не из пролетариата, подвергался, мягко скажем, дискриминации. А у рабочего народа появилась возможность выехать оттуда, где жило и дышало крепостное право. И особенно санкции во все времена касались так называемых (простите, важен антураж) жидов. И вот молодой еврей едет в столицу. Он привыкает держать непослушное перо в грубых мозолистых пальцах, он так же, как и остальные трудяги, после смены стремится к знаниям, к новой профессии. И была одна хрупкая бледнолицая девочка -- раскулаченная Кутузова-Голенищева. Внучка того самого, да-да, одноглазого героя Кутузова. Того самого, что остановил самого Наполеона. О Бонапарте. По мне --- тот же очередной европейский Гитлер, только другого века. Это ж Европа! Ну да ладно... Образованная девочка-техничка вытирала белыми, не привыкшими к работе пальчиками грязь с пола, что оставляли ботинки этого самого получавшего знания пролетариата... И случилась Любовь... Девочка была как тень -- привлеки она внимание, тут и до расстрела недалеко. И теперь молодой еврей подмочил свою партийную репутацию... Весь мир против этого брака. Только парень был честный -- не прятался и гордился происхождением жены, нищей графини. И создавал себе препятствия в карьере, сколько б не пахал. Времена меняются, ВОВ, Кутузов снова герой, и теперь графине говорят: "На кой черт вам этот жид сдался?" Где, товарищи, справедливость? Где бесстрастный взгляд? А любовь правит миром, и вдовец, гаснущий день за днем собственными руками изваял статую-надгробие, где его прототип своими толстыми еврейскими губами, коленнопреклоненный, преданно целует нежную ручку своей русской верной жены. Эта история сильнее фундамента Ромео и Джульетты. Севела заставил меня всхлипывать, вытирать слёзы дрожащими от волнения и злости руками. Злости на дурость и несправедливость, на звериные повадки человека разумного. Рыдать голосом и запереться от свидетелей... Чтоб никто не видел меня, как я вместе с немецкими евреями зазываю их советскую родню на рижском кладбище, как плачу вместе с матерью, чьи четверо сыновей увезены в лагеря, а их нееврейские жены и похожие на отцов внуки теснятся в промерзшем подвале, когда умирает всё еще верящий в советскую мечту нищий честный закоренелый большевик, плачу, когда в гетто за кусок хлеба и горсть махорки вчерашние сослуживцы сдавали своих товарищей только потому что те -- ненавистные фашистам евреи... Ой ты, гой, если добрый -- Молодец!

Для дерзкого летчика Сашки Круга у меня есть отдельная рецензия -- герои войны заслуживают особого почета. Вдохновила меня история про бабушкины подсвечники -- заливалась слезами жалости, негодования, умиления... Сколько всего люди видели на своем веку, сколько выдержки, терпения, испытаний... А про волчицу -- украинку, чьих кудрявеньких дочек и семитских кровей супруга утопили в морской проруби, читать больно. Это то самое море, на чьих берегах туристы сегодня подставляют холеные зады южному солнышку. Прошло много лет, а сошедшая с ума от горя жена и мать не забывает о фашистском зверстве... Для молодежи она -- сбрендившая нищенка, для меня -- образ верности. Ненавижу нацистов!!! !!! !!!

Самая трогательная, человечья история... Добрая до слёз. Похожий на цыгана Саша Круг с Украины. Высокий, с орлиным носом и темными колечками шевелюры на буйной голове. Бесстрашный сокол с белозубой дерзкой улыбкой. Военный летчик, лучший на Севере. Избранник неприступной сибирской медсестры, потом и муж. Человек шабутной, рубаха-парень, герой с боевыми наградами, которые из-за многочисленности предпочитал хранить в чемодане. Е-в-р-е-й. Что? Уже испортилось впечатление? Плюйтесь ядом, антисемиты, и идите с миром восвояси, а я пошла дальше. И со мной пойдут люди с живыми сердцами, а не с тухлой тиной в подгнившей груди. Человек сломался после вести о родителях и остальных домочадцах -- жертвах фашистского геноцида... С зачумленной душой просил, хотел лицом к лицу воевать, в глаза смотреть да глотки вражеские драть по-волчьи, насытиться кровью. Не пустили мстить... И в небо не пускали сломленного... Случай. Опыт. Захват. Душа человека не имеет цвета -- запомни мою фразу. У души нет разреза глаз, у голоса сердца нет акцента, нет расовой принадлежности... Саша борзый противостоял даже СМЕРШу. За врага -- юного, неопытного, белесого и конопатого немецкого кривозубого солдатика. Приезжали летчики в лагерь к военнопленному, кормили, общались жестами... И в один день Вальтер-немец не увидел в грузовике Сашу-еврея. И моё сердце горит и готово сгореть так же, как сгорел за Родину Саша, буду поминать слезой героев так же, как оплакивал брата Сашку чужеземец Вальтер...

События рассказов сборника происходят в самых разных местах: Нью-Йорк и Кливленд, Иудейские горы под Иерусалимом и пляж Азовского моря, промёрзшая тундра и Балтийское побережье, благополучный Берлин и Берлин военный... Кто уже читал произведения Севелы, может встретится со старыми знакомыми, например, на Инвалидной улице.

Различны темы и охватываемый повествованием жизненный отрезок времени. Чаще автор применяет приём "рассказа в рассказе", когда фоном идёт краткая биография с общей характеристикой главного героя, чтобы позже выхватить из неё один яркий фрагмент и поведать читателю. Но встречаются и совсем короткие зарисовки ("Наш президент").

Как и повсюду на земле, и здесь были свои евреи.

Верно, объединяют все рассказы представители еврейского народа. О своих соплеменниках Севела пишет с болью в сердце, вызывая ответную сердечную боль у читателя. Ностальгия на грани депрессии или шутки, находящие горький отклик - и основная атмосфера сборника, и одна из ведущих тем рассказов. О чём мечтают, какие сны видят эмигранты? Грустят мужчины о сексуальных утехах, былой славе и популярности("Золотые пески"), о том, что чужды новой родине и родине бывшей ("Осведомитель"), о невозможности встречи с оставшимися родственниками ("Морская болезнь")... Иногда острой болью вклинивается военная эпоха: гетто, расстрелы, концентрационные лагеря ("Волчица", "Фамильное серебро", "Потомок Чингисхана")...

Автор не жалует такого же еврея как он сам - встречаются евреи с чувством собственного достоинства, но немало жадных, хитрых, изворотливых. Сборнику достаёт едкой критики. Рассказ "Исключение из правила" довёл до слёз восприятием на уровне контрастов: слова рассказчицы рисуют совсем иную картину - супротивную той, которую она себе представляет, и в душе поднимается возмущение в адрес таких себе "тётей Соней", осыпающих порядочных людей крепкими выражениями, клеймя позором нетерпимости: "все - жуткие антисемиты" (жаль, что ей попадались одни исключения). В противоположность им представлены истории о честных евреях ("Мой дядя") - участь таких быть одинокими и чужими в этом мире; о еврее со славянской душой ("Загадочная славянская душа"), которого можно встретить в далёкой Америке... Иногда рассказы начинаются вопросом: "Вам доводилось знать еврея с титулом графа?" или "Встречали вы еврея с такой кондовой русской фамилией Полубояров?" и становится ясно, что история будет необычной, исключительной. В рассказах Севелы проскакивает чувство стыда за собственный народ, по праву равного он высмеивает неприятные черты, но более важным чувством остаётся многотерпеливая любовь. Именно любовь делает произведения писателя трогательными до слёз...