Путь кенгуренка. Звери в моей постели. Птицы, звери и родственники. Поймайте мне колобуса

Я объяснил, что это сова, которую мне подарила графиня.
– Я должен был догадаться, – сказал Ларри. – Я должен был догадаться. И как это я раньше не сообразил? Не понимаю.
– Ну успокойся, успокойся, милый, – сказала мама. – Это всего-навсего сова.
– Всего-навсего сова! – воскликнул Ларри. – Она шумит, как будто через чердак ломится целый танковый корпус. Скажи ему, пусть уберет оттуда сову.
Я сказал, что не понимаю, как это Лампадуза может так шуметь, поскольку совы вообще тишайшие создания… Я сказал, что они плывут в ночи на своих бесшумных крыльях словно хлопья пепла…

Сова, которую я решил назвать Лампадуза (просто потому, что мне нравилось это имя), похоже, была упоена своей победой над собаками, ни за что не хотела подружиться с Улиссом, а уж на Августуса Почешибрюшко и вовсе смотрела с нескрываемым презрением. Подумав, что ей лучше побыть, пока не привыкнет, где-нибудь в темном укромном месте, я отнес сову на чердак. Там была малюсенькая каморка с единственным крохотным окошком, которое так заросло пылью и паутиной, что сквозь него едва проникал свет. В каморке было спокойно и сумрачно, как в пещере, и я подумал, что уж здесь-то Лампадуза быстро пойдет на поправку. Я посадил птицу на пол, поставил перед нею большое блюдце с мелко накрошенным мясом, а уходя, надежно запер дверь, чтобы сову никто не потревожил. Когда я пошел навестить ее перед сном, прихватив в подарок дохлую мышь, я нашел, что моя гостья чувствует себя куда лучше. Она склевала большую часть мяса и теперь шипела и щелкала на меня, хлопая крыльями, сверкая глазами и прыгая по полу. Обрадованный столь очевидным прогрессом, я оставил ей мышь и отправился в постель.
Через несколько часов меня разбудили голоса, доносившиеся из маминой комнаты. Удивленный, что же такое могло случиться, отчего семья в эту пору на ногах, я высунул голову из двери спальни и прислушался.
– Ей-богу, – послышался голос Ларри, – это полтергейст!
– Это не может быть полтейгейст, милый, – ответила мама. – Полтергейсты ведь швыряются вещами.
– Кто бы там ни был, но он звенит цепями, – сказал Ларри, – и его нужно изгнать. По-моему, вы с Марго самые крупные специалисты по потустороннему миру. Так что отправляйтесь наверх и изгоняйте.
– Не пойду! – дрожащим голосом сказала Марго. – Мало ли что там такое. Вдруг там очень, очень зловредный дух?
– Он чертовски зловредный, – сказал Ларри, – целый час мне не дает заснуть.

– Пойдем, – сказал Макс и, обхватив маму своими длиннющими руками, со всей учтивостью, на какую только был способен, препроводил ее в кресло, стоявшее у камина. Затем он снял с себя пальто и нежно укрыл им мамины колени. После этого, присев подле нее на корточки, он взял ее за руку и серьезно заглянул ей в лицо.
– Что желайт, – спросил он, – что желайт муттер?
– Беспробудно спать всю ночь, – сказал внезапно вернувшийся Лесли, представ на сей раз не в столь шокирующем виде – в пижамных штанах и сандалиях.

Он рассадил нас на веранде под огромным ярмарочно-рыжим париком бугенвиллей и открыл несколько бутылок лучшего вина. Оно было крепкое терпкое лиловато-красное, и казалось, что в наши стаканы выжимают гранат. Укрепив наш дух и вскружив головы, Ставродакис повел нас в погреба, суетясь впереди добродушным черным жуком. Погреба оказались настолько обширными, что темные углы приходилось освещать лампами: помаргивающие фитильки плавали в чашах с янтарным маслом. Сперва нас привели в давильню. В сумеречном свете возвышались три гигантские бочки. Одну заполняла виноградом нескончаемая процессия крестьянок. В двух других орудовали топтуны. В углу на перевернутом бочонке сидел седой хрупкий старичок и с важным видом играл на скрипке. – Это Таки, а это Яни. – Ставродакис показал пальцем на топтунов. Таки почти весь скрылся в бочке, видна была одна голова, у Яни же еще и плечи. – Таки всю ночь давил, так что, боюсь, он слегка под мухой. – Ставродакис метнул озабоченный взгляд в сторону матери и Марго. Да уж, даже до нас долетали тяжелые, хмельные пары давленого винограда, а в спертом пространстве разогретых бочек эффект, можно предположить, был тройной. Из днища в большое корыто стекало молодое вино и там настаивалось под пенной кипенью, розовой, как цветущий миндаль. А отсюда его сифонами закачивали в винные бочки. – Сейчас конец урожая, – объяснил Ставродакис. – Последний красный виноград. Его собирают там, на холме, и из него получается, рискну сказать, одно из лучших вин на Корфу.

Весна на Корфу никогда не отличалась умеренностью. За одну ночь зимние ветра разгоняли тучи, и взору являлось чистое небо, голубое, как дельфиниум; еще ночь – и после обильных дождей равнина зацветала: пирамидальные розовые орхидеи, желтые крокусы, высокие пики бледных асфоделей, голубые глаза гиацинтов, поглядывающие на тебя из травы, и словно смоченные в вине анемоны, кивающие от легчайшего ветерка. Оливковые рощи оживали и наполнялись шорохом с прилетом птиц: удоды, нежно-розовые и черные, с удивленно торчащими хохолками, тюкали своими длинными изогнутыми клювами мягкую землю между пучками изумрудной травы; щеглы, с присвистом дыша и напевая, весело скакали с ветки на ветку, а их плюмаж переливался разными красками – золотой, алой и черной.

Пришла зима. Воздух пропах дымом костров из дров оливы. Ставни на ветру скрипели и хлопали по стенам, из потемневшего нависшего неба прилетали птицы и листья. Бурые горы на материке обзавелись потрепанными шапками снега, а из-за дождей эродированные каменистые равнины покрылись пенистыми потоками, которые рвались к морю, неся с собой глину и всякий мусор. Достигнув цели, они расходились по бирюзовой воде желтоватыми венами, а на поверхности мелкими вкраплениями плавали луковицы морского лука, полешки и скрюченные ветки, мертвые жуки и бабочки, пучки бурой травы и поломанный тростник. Грозы, зародившиеся среди остроконечных заснеженных Албанских гор, затем обрушивались на нас в виде черных штабелей кучевых облаков, из которых выстреливал колкий дождь, и вспыхивали зарницы, на мгновение озаряя небо в виде желтых папоротников.

Сбор оливок начался еще в конце апреля. Благодаря жарким летним дням плоды налились соком и, дозрев, падали, глянцевые, в траву, словно черные жемчужины. И тут же набегали крестьянки с жестяными и плетеными сооружениями на головах. Выбрав очередное дерево, они садились в кружок на корточки и, щебеча как воробьи, подбирали плоды и складывали их в корзинки. Некоторые оливы плодоносили уже лет пятьсот, и пятьсот лет сбор проходил по заведенному обычаю. Это была славная пора для сплетен и веселья. Я ходил от дерева к дереву, присаживался на корточки и помогал собирать лоснящиеся оливы, а заодно слушал байки про друзей и родню и, случалось, разделял со сборщицами трапезу под деревом: пожирал кисловатый черный хлеб и маленькие лепешки с прошлогодним сушеным инжиром, завернутые в виноградные листья. Звучали песни, и, удивительное дело, крестьянские голоса, такие грубоватые и резкие в разговоре, становились жалобно-трогательными во время совместного пения. В это время года, когда среди корней олив начинали пробиваться желтые восковые крокусы, а берега из-за колокольчиков становились лиловыми, садящиеся в кружок то под одним, то под другим деревом крестьянки напоминали передвижную цветочную клумбу. Их песни эхом разносились под нефами древних олив, печальные и нежные, как перезвон бубенчиков в козьем стаде. Когда корзинки доверху заполнялись плодами, их водружали на голову, и длинная разноголосая процессия направлялась к давильне.

Однажды случилась жуткая гроза, черно-синее небо разрезали серебряные молнии филигранной работы. А затем хлынул дождь – огромные тяжелые капли, теплые, как кровь. Когда гроза прошла, омытое небо стало чистейше голубым, как яйцо лесной завирушки, мокрая земля источала чудесные, почти гастрономические запахи то ли фруктового торта, то ли сливового пудинга, а от просыхающих на солнце олив шел такой пар, что казалось, стволы охвачены огнем. Мы с Роджером любили эти летние грозы. Было здорово шлепать по лужам и чувствовать, как одежда на тебе намокает под теплым дождем.