Моя жизнь

Что ж, я рада, что познакомилась с Марком Шагалом ближе. И он, оказывается, не только художником был, но и прекрасным писателем.
Всю книгу мне казалось, что он сидит напротив меня, в кресле, и рассказывает о своей жизни. Делится своими секретами и тайнами. Очень личное произведение.

Книга живая. Написана она частично в потоке мыслей, автор быстро и легко переключался с одной мысли и темы на другую. Что-то было важнее. Что-то требовало большего внимания.

"Моя жизнь" – отчасти обращение к родным Шагала. Это его воспоминания о детстве, о родном Витебске, о том, как в него не верили и считали профессию художника недостойной.

Шагал писал не только о своем личном опыте становления художником, но и рассуждал об искусстве в целом. Что не так с живописью в Росии и с ее художниками? Почему они не такие и не дотягивают до уровня Запада, по мнению Шагала? Почему Есенин ему был ближе, чем Маяковский?

Закончу свои мысли цитатой того же Маяковсокого, которую он адресовал Марку Шагалу:

В этой книге можно утонуть. Она как океан, где вместо воды слова, которые будто искусные мазки накладываются друг на друга, превращаясь в картину невероятную, авангардную. Но непривычно странный слог автора заставляет читать настороженно и вдумчиво, чтоб случайно не затеряться среди его мыслей. Ведь всё здесь на грани рационального и пропитано исключительностью. Лишь потом неожиданно привыкаешь, начиная спокойно плыть сквозь текст, наслаждаясь им, удивляясь ему.

История Шагала кажется многогранной, сотканной из ярких моментов: печальных или весёлых, это не имеет значения, все они видятся как в калейдоскопе, состоящем из разноцветных стеклышек. Да, собственно, и весь мир воспринимается художником иначе, нежели простыми людьми. Здесь красочность выигрывает в войне с обыденной серостью, люди свободны и легко парят над землей, а их чувства настолько осязаемы, что буквально выплескиваются за пределы картины, одаривая всех вокруг живительными каплями.

Поразительно, как бессознательная тяга мальчика-еврея к написанию странных, зачастую непонятных близким картин, уже в детстве кажется ему самым счастливым будущим, которое в итоге станет составляющей всю его сущность реальностью. Каждое событие, каждое впечатление отразится на холсте, запечатлится в композиции, передавая весь спектр мироощущений Шагала, очаровывая, опьяняя. И следуя вперёд за словами этого великого, гениального человека - портреты и пейзажи оживают, обретая необходимый смысл.
Мне кажется, этом плане данная книга, являющая своеобразной летописью части прожитых лет художника, становится настоящей находкой. Она эмоциональна, атмосферна и призвана приоткрыть завесу искусства, приблизить читателя к Шагалу, дать уникальную возможность понять его. И поэтому, если вы всё ещё со скепсисом смотрите на его полотна, то просто откройте эту книгу и окунитесь в неё с головой.

Представьте себе: когда несколько лет назад в музее MoMA в Нью-Йорке мне на глаза попадались полотна с подписью Marc Chagall, я в своей вопиющей безграмотности был уверен, что мсье был француз. Впоследствии наткнулся на интервью с кинорежиссером Александром Миттой о его новой картине "Шагал Малевич" (премьера которой ожидается, кстати, уже в октябре этого года), и сильно удивился. Какой Витебск? Вы о чем, товарищ? Пришлось в срочном порядке доставать книгу воспоминаний художника о самом себе, чтобы заполнить пробелы в образовании, а заодно не попадать впросак в будущем. Об этой книге, собственно, и речь.

И вот вместо образа эдакого экстравагантного французского художника мы видим еврейского мальчика Мойше, энного ребенка в большой еврейской семье Сегалов (Шагаловых), чуть не погибшего уже сразу после своего рождения. Отец - грузчик в селедочной лавке, от него всегда пахнет рыбой и у него на одежде - прилипшие чешуйки рыбы. Дедушка - мясник на бойне в городке Лиозно, в связи с чем будущий "предтеча сюрреализма" (так его величали сами сюрреалисты с Бретоном во главе) досыта ест мяса, когда гостит у него. А потом - первые попытки рисовать, и печальная судьба этих самых первых холстов, которые мать частенько использовала вместо половичка у входа в дом.

А вообще, зачем я вам все это пересказываю? Возьмите да и сами почитайте. Книга написана душевно, тепло, аккуратными небольшими фразами, почти каждая из которых начинается с нового абзаца. Ни дать, ни взять - мазки на холсте. Шагал пишет книгу так, как бы он писал картину. Разве что в книге у него люди и животные не левитируют над крышами домов, как на большинстве его полотен.

"Моя жизнь", по большому счету - это исповедь о несовместимости со своей исторической родиной. Всем существом своим художник не любил суеты переездов и путешествий, мечтая лишь о домике на отшибе и возможности писать картины. А жизнь распорядилась совсем иначе. Витебск, Петербург, Париж, потом снова Витебск, потом Москва и потом снова, уже всерьез и надолго, Париж… Россия не принимала Шагала, как ни пытался он применить именно там свой талант. Колоссальное фиаско в Витебске с Художественным училищем, вечное обивание порогов власть предержащих и выпрашивание средств "на культуру" (Как по-вашему, товарищ Шагал, что важнее: срочно отремонтировать мост или потратить деньги на вашу академию Искусств?). Стоит ли поэтому удивляться, что люди, не очень сведущие в истории авангардной живописи, ярчайшим представителем которой был Марк Шагал, воспринимают сейчас его фамилию как французскую?

В 1973 году Марк Шагал посетил Россию и побывал на открытии своей выставки в Третьяковской галерее. На тот момент он уже был очень пожилой художник. Ведь родился он в 1887 году. А прожил без малого век, умер в 1985. Когда его спросили, почему он в 20-е годы навсегда покинул Россию (тогда уже СССР), он сказал, что «мне не хватило красок». Красок свободы.

Жизнь этого выдающегося художника невероятно интересна. Как простой еврейский мальчишка из многодетной семьи стал великим Шагалом? Художником, создавшим свой узнаваемый, уникальный стиль. Ведь если вы хоть немного разбираетесь в искусстве, вы точно узнаете картины Шагала. Если перед вами будут стоять десятки других полотен, вы сможете безошибочно определить, какие из них принадлежат кисти великого художника, ведь стиль Шагала абсолютно самобытный, ни на что и ни на кого не похожий.

Книга «Моя жизнь» – это очень интересное издание. Это перевод перевода. Так будет правильнее сказать. Шагал писал ее на русском языке, еще перед окончательной эмиграцией в Европу. Потом, уже в Париже, его жена Бэлла перевела ее на французский язык. В СССР издание такой книги было невозможно, поэтому лишь спустя много лет ее французская версия была взята за основу для перевода на русский и вот, наконец, сейчас свободно продается и издается в нашей стране.

Марк Шагал в «Моей жизни» охватывает период от рождения до отъезда в Европу в 1922 году. Он происходил из бедной еврейской семьи. Родился в Витебске, тогда это была самая окраина Российской Империи, так называемая «черта оседлости», где дозволено было жить евреям. Витебск был маленький городок, где больше половины населения составляли евреи. Эти «местечки», как тогда говорили, создавали особый колорит жизни, особый уклад. Синагоги соседствовали с православными храмами, традиции свадеб и похорон были абсолютно разными, население говорило на идише и русском, помимо этого в речи были и диалекты. Кроме Марка (при рождении Мовше) в семье было пятеро сестер и один брат. Отец, вкалывавший (а иным словом и не назовешь) грузчиком в рыбной лавке, вечно в замызганной рыбными чешуйками одежде, представлялся ему в детстве «загадочным и грустным, каким-то непостижимым. Всегда утомленный, озабоченный, только глаза светятся тихим, серо-голубым светом».

Семья Шагала принадлежала к хасидской традиции. «Хэсэд» на древнееврейском означает «милосердие», «любовь», а «хасид» переводится как «любящий Бога». Хасидизм восходил к древним верованиям и средневековой Каббале, это учение противостояло официальной религии с ее духом уныния и угнетения. Хасиды чтили искусство музыки и танца, они считали, что это помогает верующему достичь требуемого состояния экстаза для соединения с Богом. Витебск с конца XVIII века становится центром хасидизма.

Отец Марка никогда дальше синагоги никуда не ходил. Он был абсолютно привязан к дому и семье. Дети бедных евреев тогда учились дома. Получали религиозное образование, читали Тору. В гимназиях учились только избранные. И хотя Шагалу довелось несколько лет проучиться в гимназии, он всю жизнь подчеркивал тщетность и бесполезность этих знаний и проведенного там времени. В школе он начал заикаться и потом долгое время этот недуг преследовал его по жизни. «Я действительно знал урок. Но заикался. Мне казалось, я лежу без сил, а надо мной стоит и лает рыжая из страшной сказки собака. Рот у меня забит землей, землей облеплены зубы. Зачем мне все эти уроки? Сто, двести, триста страниц учебников, изорвать бы их в клочья да развеять по ветру».

О том, что он может стать художником, ему и в голову не могло прийти. Художников и людей, представляющих материальный мир средствами изобразительного искусства, ортодоксальные евреи не воспринимали, это претило их религиозным традициям и заветам. Никто не поддержал решение Марка. Но зов сердца и жизнь сделали свое дело. Он пошел по своему Пути, каким бы трудным он ни был поначалу. Ему приходилось терпеть унижение и голод, холод и грязь. Отец швырнул ему под стол 27 рублей («Слезы и гордость душили меня, когда я подбирал с пола деньги, – отец швырнул их под стол. Обижаться нечего – такая уж у него манера. Ползал и подбирал».), и он «румяный и кудрявый юнец», едет в Петербург учиться живописи.
Но Шагал так и не выучился академической живописи. Нигде он не мог почувствовать себя в своей тарелке. Ничего его не манило в «официальном» искусстве. Он искал себя. Точнее, он раскрывал то, что в нем уже было изначально. И оставался верен своему уникальному стилю всю последующую долгую жизнь.

Он смог правдами и неправдами раздобыть денег на поездку в Париж в начале 1910-х годов. Окунулся в жизнь искусства, познакомился со многими художниками, жил в «Улье» на Монпарнасе (знаменитое общежитие художников Парижа). Вернувшись в Витебск в 1914 году, он застал начало Первой мировой войны. В это темное и мрачное время Шагал женится на своей любимой Белле, которая станет его музой и главным вдохновителем, прожив с ним разные сложные периоды его становления как великого художника. В новой действительности после Революции Шагал не может найти себе места. Он пытается и организовать и художественное училище в родном Витебске, и ведет уроки для беспризорников под Москвой, он берется за любую работу, но все не то…
Наверное, самые яркие его работы этого непростого периода – создание декораций для еврейского театра в Москве. Голодные годы после Революции, сырость и убогость коммуналок, маленькая дочка и жена… Но Шагал творит самоотверженно. Друзья приносят ему какого-то разбавленного «советского» молока и хлеба с отрубями, и он пишет и пишет, забывая о голоде и холоде. Театр под руководством Грановского начинает свою работу. Панно и декорации, к счастью, сохранились до наших дней. И сейчас их можно увидеть восстановленными и отреставрированными в Третьяковской галерее в Москве. Вообще зал Шагала в Третьяковке потрясает. Как и отдельные его картины в других музеях, например в Русском музее в Петербурге.
Шагал неповторим. Он действительно смог следовать зову и голосу своей души, для которой главным была одна краска – свобода.
И как пророчески предвидел он то, что ждало Советскую Россию в начале 1920-х. Коллективизация, НЭП, репрессии, террор… И хотя он в то время уже был далеко, но родной Витебск навсегда остался в его сердце и был воспет в сотнях картин.

Напоследок хочу привести последнюю главу из этой удивительной книги.
«Писал эти страницы как красками по холсту. Если бы на моих картинах был кармашек, я бы положил их туда… Они могли бы дополнить моих персонажей, слиться со штанами «Музыканта» с театрального панно…
Кто может увидеть, что написано у него на спине? Теперь, во времена РСФСР, я громко плачу: разве вы не замечаете, что мы уже вступили на помост бойни и вот-вот включат ток?
И не оправдываются ли мои предчувствия: мы ведь в полном смысле слова висим в воздухе, всем нам не хватает опоры?
Последние пять лет жгут мою душу.
Я похудел. Наголодался.
Я хочу видеть вас, Б…, С…, П… Я устал.
Возьму с собой жену. Дочь. Еду к вам насовсем.
И может быть, вслед за Европой, меня полюбит моя Россия».

~Julietta Vizer

Это - автобиография. Но написана она так поэтично, так лично и лирично, что напоминает не документальную прозу, а картины самого художника.

Яркими штрихами-мазками Шагал описывает свою жизнь, людей, оставивших в ней след. И, прежде всего, это - многочисленная еврейская родня: дед-мясник и почти святая бабушка, всегда утомлённый отец и говорливая мама, разнообразные тётушки и дядюшки, сёстры и брат. "Я бы предпочел написать портреты моих сестер и брата красками. Охотно соблазнился бы гармонией их кожи и волос, так бы и набросился на них, опьяняя холст и зрителей буйством моей тысячелетней палитры!"

Очень трогательно и сердечно о маме: "не говорить, а рыдать хочется", "Здесь моя душа. Здесь и ищите меня, вот я, мои картины, мои истоки. Печаль, печаль моя!"

Огромную любовь к Витебску, в котором художник родился и вырос, Шагал пронёс через всю жизнь. Но, увы, город не отвечал ему взаимностью: "Нисколько ни удивлюсь, если спустя недолгое время после моего отъезда город уничтожит все следы моего в нем существования и вообще забудет о художнике, который, забросив собственные кисти и краски, мучился, бился, чтобы привить здесь Искусство".

До конца жизни в его творчестве прослеживались «витебские» мотивы. И в Нью-Йорке, и в Париже он писал свой Витебск.
Вдохновенно и красочно описывает Марк Шагал еврейские праздники: "Сама дорога молится. Плачут дома. Зажигаются звёзды и прохлада вливается в открытый рот".

Про встречу с будущей женой Беллой пишет так:
«С ней, не с Теей, а с ней должен быть я — вдруг озаряет меня! Она молчит, я тоже. Она смотрит — о, её глаза! — я тоже. Как будто мы давным-давно знакомы, и она знает обо мне всё: моё детство, мою теперешнюю жизнь, и что со мной будет; как будто всегда наблюдала за мной, была где-то рядом, хотя я видел её в первый раз. И я понял: это моя жена. На бледном лице сияют глаза. Большие, выпуклые, чёрные! Это мои глаза, моя душа».
Черты Беллы можно встретить почти на всех картинах, где Шагал изображал женщин.

Из этой книги становится понятно, откуда именно такие картины, такое мировосприятие: все эти радостные краски, летящие коровы и люди, улочки и домики, куры, церкви, невесты, старики, цветы... Свинья у него "зачарованная, почти прозрачная", кобыла "улыбается в траву", один из дядьёв "похож на деревянный дом с прозрачной крышей, искусство - "расплавленный свинец, лазурь души, изливающаяся на холст", а самые близкие люди - Рембрандт, мама, Сезанн, дедушка и жена.

В книге "Моя жизнь" много рисунков Шагала. Но я очень советую перед прочтением посмотреть его картины, и после - уже новым, осмысленным взглядом увидеть в них его детство, тепло родины, вселенскую печаль, мечты о прекрасном, умение видеть жизнь и весь мир в волшебных красках.