Мистер Фо. Пятница

А тем временем посреди этой иссушенной пустыни ненависти мирно текла сладкая река любви. Розовая ложбинка с её уютными впадинами и сладострастными изгибами по-прежнему ждала его — свежая, отрадная, благоухающая нежными ароматами. Робинзон ускорил шаг. Ещё несколько мгновений, и он прижмётся к этой женственной земле, лёжа на спине, широко раскинув руки, и ему почудится, будто он падает в лазурную бездну, неся на своих плечах всю Сперанцу, подобно Атласу, державшему земной шар. И тогда первозданный этот источник разбудит в нем новую силу, и он, повернувшись, прильнет животом к гигантскому жаркому телу каменной самки и пронзит, и взрыхлит ее плоть живым плугом своей плоти.

Беспримерная ситуация, в которой я очутился, являет мне её неопровержимо, да что там говорить! — заставляет меня проникнуться ею до мозга костей. Я лишён женщины и потому вынужден обратиться к ближайшим объектам любви. Обделённый теми богатыми возможностями, какие предоставляет сношение с женщиной, я без колебаний внедряюсь в эту землю; она же станет и последним моим приютом. Что я сотворил там, в розовой ложбинке? — вырыл своим членом свою же могилу и умер той преходящей смертью, имя которой — сладострастие.

О, я стал тут большим специалистом по безмолвию, вернее сказать, по безмолвиям. Всем своим существом, настороженным, как одно большое ухо, я оцениваю, измеряю, смакую особое качество безмолвия, в которое погружён отныне. Бывают безмолвия воздушные и душистые, как июньские ночи в Англии, бывают другие — вязкие и затягивающие, как кабанье болото, бывают и третьи — твёрдые и звонкие, как эбеновое дерево. Я научился поверять ими погребальную глубину ночного молчания пещеры и предаюсь этому с каким-то сладостным отвращением, смутно пугающим меня самого. При свете дня мне не за что ухватиться, ибо нет у меня здесь ни жены, ни детей, ни друзей, ни врагов, ни слуг, ни покупателей — словом, никого, кто, подобно якорю, удерживал бы меня на земле. Так отчего же среди ночи я безвольно и неостановимо погружаюсь в бездну мрака? Не случится ли однажды так, что я бесследно исчезну, поглощённый небытием, которое сам же и создал вокруг себя?

Буйные ливни и тяжелые белые облака на горизонте возвестили ухудшение погоды. Однажды утром небо, обычно ясное, приняло вдруг металлический оттенок, обеспокоивший Робинзона. Прозрачная голубизна предыдущих дней сменилась мутной, свинцовой синевой. Вскоре плотная пелена туч заволокла небосвод от края до края, и первые увесистые капли дождя забарабанили по корпусу «Избавления». Сперва Робинзон решил пренебречь этой нежданной помехой, но потом ему пришлось прервать работу, чтобы стащить с себя намокшую, стеснявшую движения одежду. Он сложил её под законченной частью бота и постоял с минуту под ливнем, наблюдая за тем, как тёплая вода, струящаяся по телу, размывает грязь и жир и тёмными ручейками стекает вниз. Рыжие волосы Робинзона, разделенные струями дождя на блестящие пряди, да и весь облик сделали его похожим на какого-то зверя. «Золотой тюлень», — подумал он со смутной улыбкой. Потом он помочился, с удовольствием внеся таким образом свою скромную лепту в бушующий вокруг потоп.

При виде стервятников, кружащих над разбитой «Виргинией», Робинзон мучился угрызениями совести оттого, что не предал земле останки капитана и вахтенного матроса. Он всё время откладывал и откладывал это тяжкое дело, невыносимо страшное для одного человека, — перевозку с корабля на сушу двух грузных разложившихся трупов. А бросить их за борт означало привлечь в бухту акул, которые, конечно, останутся здесь в ожидании следующей добычи. Хватит с него стервятников: он приманил их столь неосмотрительно и теперь они не спускают с него жадных глаз. Наконец Робинзон утешил себя мыслью, что, когда грифы и крысы сделают своё дело, он всегда успеет подобрать обглоданные скелеты и достойно захоронить их.