Новеллы. Доктор Фаустус

Кто же знал, что одновременно рассказывать о сделке с дьяволом и осуждать нацизм можно так скучно. Ни Гёте с Булгаковым, ни Бёлль с, например, Ремарком, меня к такому не готовили. На самом деле, всерьез оценить Манна, думаю, смогут только отчаянные его фанаты, готовые разбирать каждую строку и читать десятки томов критики, чтобы приблизиться к пониманию задумки, либо студенты филологических факультетов; одному и без любви - это неподъемный труд. Основная мысль-параллель видна невооруженным взглядом: Адриан и Гитлер, Апокалипсис и Третий Рейх, тут даже очень сильно не стараясь все понятно. Зачем были нужны остальные сотни тяжеловесных, извращенчески-цветистых, вычурных и замудренных страниц, и десятки героев, каждый со своей, подробно разжеванной судьбой, мне осталось совершенно непонятным, вот тут бы пригодились или любовь к автору, или грядущий зачет, без них - спасибо, что вы кончились, больше не надо, все равно ни монетки в копилку картины происходивших в 1900-1930-х перемен в немецком обществе душевные страдания и любовные приключения толпы буржуа не прибавили.

Но основная моя проблема с Доктором - я ему не верю ни на гран. Осмысление Манном нацизма ровно такое же, как и у Рекарка - со стороны. Я не совсем понимаю, почему это вообще считается взглядом немца на нацизм - это взгляд на нацизм эмигранта, уехавшего из страны до основного ужаса, чем же он тогда отличается от взгляда англичанина или испанца, если основная часть событий наблюдается так же из-за границы? Собственно, поэтому и в Докторе все такое отстраненное - грядет кошмар, Германия, покайтесь, немцы, вы создали чудовище, а я что, я ничего, я в стороне. Похоже, в поисках взгляда на Рейх изнутри Рейха можно было начать и остановиться только на Генрих Бёлле, правдивее и искреннее все равно пока на моем читательском пути никто не встретился.

Как под гипнозом Чиполлы, приезжего из Рима колдуна, который подчинял своей воле публику (вплоть до массового психоза), я вымучивала эту новеллу (28 стр. в формате pdf), став-таки солидарной с её автором. Как ему не хотелось поспешно покидать курорт, раз уж он с семьёй оказался там, так и мне не хотелось бросать читать, пока не пойму чем всё это закончится.

Дочитав, понимаю, что тут уже стоит вопрос не только и не столько о культурном шоке или просто испорченном отпуске для главного героя - трактовка новеллы идет далеко за пределы частных впечатлений.

"Способность отрешиться от своего "я", стать простым орудием... -лишь оборотная сторона способности хотеть и повелевать; это одна и та же способность, властвование и подчинение в совокупности представляют один принцип, одно нерасторжимое единство; кто умеет повиноваться, тот умеет и повелевать и наоборот, одно понятие уже заключено в другом, неразрывно с ним связано, как неразрывно связаны ВОЖДЬ И  НАРОД..."

Вот где собака-то зарыта!

Это было сказано под впечатлением от выступления фокусника (а на деле - оккультиста) Чиполло в курортном местечке на Тирренском море, Торро-ди-Венере.

Чиполло оказался символическим олицетворением всего зла, с которым столкнулась семья ГГ в "необычной, жутковатой и взвинченной атмосфере" Торро, но и большего зла, корни которого уходили в Рим.

Иными словами, Чиполло становится представителем тех, кто подчиняет, представителем власти, недаром он упоминает: "...в Риме родной брат дуче оказал мне честь самолично присутствовать на представлении." Родной брат дуче. Так мы понимаем, что бэкграунд этого неудачного отпуска - фашистский режим Муссолини, а новелла, независимо от воли её автора, забрасывает камень в чужой огород и ищет психологические предпосылки к тому, что любой калека (Чиполло представлен калекой) может заставить, казалось бы, довольно темпераментный и острый на язычок народ делать то, что ему заблагорассудится.

Я бы предпочла на этом оставить такую, если честно, мало во мне отзывающуюся тему и перейти к непосредственному смыслу сюжета.

Теперь, учитывая и то, что семье ГГ и правда не единожды испортили пребывание в Торро, кажется не столь очевидным, что он должен быть так же великодушен и добр как Герд Гейзер в "Сицилийских записках" ( Герд Гайзер - Sizilianische Notizen   ), чьё отношение при столкновении культур во время пребывания на Сицилии я выразила так в отзыве на его книгу (последняя история в сборнике):

"Испытывая некоторое раздражение от навязчивости попрошаек, бесцеремонности воришек, свалок мусора, нищеты и дурных запахов - автор недоверчив и подозрителен, хотя и сохраняет привычную вежливость. Но вот оказывается, что и мальчишка, преследовавший их с другом всю дорогу, и молодой человек, навязавшийся позже - гораздо более просты и сговорчивы, более честны, чем ожидалось и даже заботливы, они просто такие, как дикорастущая природа, так что автору и его другу стало совестно за свое скептически-недоверчивое и, возможно, высокомерное отношение к ним. История так и называется "Люди, которые лучше нас" ("Menschen sind besser als wir"). Достойное завершение путешествия. Что может быть важнее, чем извлечь правильный урок из путешествия, столкнувшись с иными нравами."

Семья главного героя (при них двое детей) выбрала не совсем удачное время для отдыха в Торро-ди-Венере - во время наплыва местных при небольшом количестве иностранцев. Люди едут в отпуск, чтобы исключительно приятно провести время, а тут в полный рост перед ними вырастают местные особенности жителей и завсегдатаев оного глухого, по словам автора, местечка, настолько глухого, что тебе указывают, что ты тут чужак, а привилегии полагаются только своим, что голенькая маленькая девочка на берегу (дочь) - это развращение нравов, и вообще: "мы не ждали вас, а вы припёрлися".

Культурный человек на то и культурный, что иногда помимо прочего он способен испытывать культурный шок.

Из тех пока немногих произведений Томаса Манна, которые я читала, можно сделать заключение, что он много путешествовал (что в общем неудивительно), и мотив "культурного шока" встречается у него не единожды. Вот и в Томас Манн - Смерть в Венеции. Новеллы (сборник) прежде чем ГГ оказался в Италии и, в частности, в Венеции, он приехал на Адриатику в Хорватию и испытал похожие настроения, спешно покинув курорт. Впрочем, там была иная причина...

Первые пятьсот страниц романа я был уверен, что в итоге поставлю ему оценку не выше нейтральной. Слишком книга меня – человека не имеющего даже элементарного музыкального образования – измучила специфическими терминами, отступлениями в теорию музыки и музыкальными многостраничными фрагментами, которые должны сами по себе звучать в голове читателя прекрасными мелодиями, а у меня лишь вызывали белый шум скуки и непонимания. Собирался поставить, но рука так и не поднялась. Все-таки история меня сильно впечатлила, особенно концовка. Но дело не только в эмоционально-ярком драматичном сюжете. За историей композитора, заключившего сделку с дьяволом, а вернее с самим собой, лежит нечто большее. В аннотации к роману говорится об изображении Манном трагедии Германии в первой половине двадцатого века. Это так, но стоит при этом понимать, что показаны не просто исторические события. Гораздо больше внимания писатель уделяет меняющемуся мировоззрению и мироощущению людей. Делает это непосредственно в виде отступлений рассказчика и монологов второстепенных персонажей. Однако большего впечатления автор добивается косвенно, просто изображая жизнь и творческий путь своего героя Адриана Леверкюна. Он частично изолирует его от внешнего мира, заставляет в одиночку переживать внутренние страсти и постепенно превращает добродушного молодого человека в гениальное чудовище, способное музыкой опровергнуть все доброе и благородное. Наиболее точно это отражено в диалоге:

Герою удается это сделать. Адриан создает чудовищное произведение, разрушающее все на свете, начиная с рассудка создателя. Звуки этого так ни разу не сыгранной музыки в романе сливаются со звуками выстрелов и разрывов бомб в Берлине 1945 года. Пренебрежение девятой симфонией Бетховена очень дорого обошлось и композитору, и Германии. Эта абсолютно немецкая аллегория достойна того, чтобы стать общемировой идеей-предостережением. Ведь идеи, как и музыка, не признают политических и этнических границ.

Томас Манн меня смутил. Сильно. И даже.. чуточку соблазнил. В хорошем смысле. Ай.. во всех смыслах!
У меня сложные отношения с Манном. Такие отношения порой бывают.. если встречаешься с бывшей возлюбленной. Кажется, что падаешь в ночные небеса. А это просто ты упал ночью с её постели… на пол. Разумеется, не во время секса, а когда вы уже мирно спали: у меня есть странная привычка, с детства: падать с кровати. Падать в любовь и..  в небо.

С одной стороны, вполне себе прелестна эта немецкая чёрточка (не падать с кровати, разумеется, это чисто русское) — тотально выверенная симметрия композиции и символизма.
По сути, Манн составляет композицию произведения, по законам музыкальной сонаты. Если не попасть в настрой, то может слегка утомить.
Да, даже прелестная Лунная соната или Танец снежинок Дебюсси, может утомить и даже.. испугать, если не попадёт в настрой. Например.. если вы будете спать и любимая, в 5 часов утра, сыграет вам Дебюсси на рояле. Как тут не упасть с кровати?
Вместе с кошкой и упали бы..

С другой стороны, в этой немецкой симметрии есть своё очарование: она похожа на чистенькие немецкие улочки, до того чистые, что аж становится жутко. Кажется: что-то должно случиться. Со мной: так маньяк начищает нож. Так ангелы вычищают улочку и судьбу.. — до блеска.
Но потом ты привыкаешь.
Манн написал прелестную новеллу об экзистенциальном взаимоотношении творчества и любви.

Я бы сказал, что это любовный треугольник, состоящий из муки любви, муки творчества и.. муки воспоминаний, и это всё так сладостно и мучительно переплетается, что ты толком не знаешь, где кончается одно и где начинается другое: так порой перележишь ночью руку свою, проснёшься.. и в ужасе трогаешь её, и не чувствуешь, и даже слегка вскрикиваешь, ибо.. ты лежишь в постели один, но в темноте тебе кажется, что твой любимый человек — волшебным образом оказался в твоём городе и не менее чудесным образом, без ключей, открыл дверь и лёг к тебе в постель, забыв о ссоре, словно самый нежный в мире лунатик.

И вот, я робко и нежно целую руку смуглого ангела.. и вдруг замечаю, что мой кот Барсик, как-то странно смотрит на меня, словно на идиота. И я вдруг понимаю, отходя от наваждения, что я целую — свою собственную руку.
Ну как тут не вскрикнуть и не заплакать и не.. упасть с постели? А? Смуглый ангел?
Ты мне сегодня снилась. Странный сон. Томас Манн нёс тебя на руках, и, то улыбался, то плакал, а я шёл за ним и спрашивал его: ну можно я понесу, Томас? Уже моя очередь и мне скоро уже просыпаться.

Я оглянулся и вскрикнул: за нами шли - Достоевский, Пушкин, Экзюпери, Бельмондо..
И все они хотели тебя нести на руках и все говорили, спорили, что сейчас — их очередь!
А ты, милая, на груди Томаса, тянула руки ко мне, ты была очаровательной японочкой.. у которой были твои неземные глаза.
Ну как тут не упасть с постели? Как?? С Томасом Манном и упали. С томиком Томаса Манна, разумеется.

Когда я начинал читать новеллу, я два раза посмотрел на часы. Так порой бывает на первом свидании. Или у психотерапевта. И там и там это означает: ка-та-стро-фа. Поскорей бы это закончилось. Хочется убежать.
Читал бы в постели эту новеллу, то можно было бы.. ради развлечения, упасть с кровати, на пол.
Ах, вот бы так можно было на первом свидании или у психотерапевта…
Томас Манн, описывая 14-летнего героя своего, и словно бы расписывая «перо», стелет перед читателем милую томас-манновщину, свои тайные и сакральные муки и наваждения бисексуальности: юный Тонио влюблён в своего белокурого друга (Мэри Сью в мальчиковом обличье) — Ганса.

Впрочем, описано это романтически и воздушно, почти бестелесно. Но было и в этой восторженной, почти шиллеровской любви и в атмосфере школьных прогулок, что-то такое до боли знакомое, душненькое.. что мне захотелось развлечь себя, или Томаса Манна, или — своего кота Барсика и — упасть с дивана. С томиком Манна.
Что я и сделал. Довольно болезненно упал, к слову. Зато Барсику понравилось, да и читать стало интересней. А может Манн стал писать интересней, и на смену душненькой Мэри-Сью-Гансу, пришли очаровательные Магдалина и Инге, и танцы! Чудесное описание танцев!

И тут ты вспоминаешь, как обожал Манн русскую литературу, и доверяешься Манну, прикрыв глаза и блаженно улыбаясь и шепча вслух: о мой смуглый ангел.. как я тебя люблю!
И как по волшебству, в новелле появляется — смуглый ангел. Разве это не чудо?
Правда, это мама нашего героя. Тонио.
В крови Тонио сошлись два начала: северное, разумное, — отцовское, и иррациональное, материнское: отец привёз жену откуда-то из-за океана.
Вспоминается любимый мной стих из Фауста Гёте:

Рванулась и смугленькая мама Тонио, когда умер её муж, отец Тонио: уехала за голубые дали, с музыкантом: видимо, ей было тесно душой и судьбой в северной стране, пусть уютной и сытой.
И душа Тонио, рвётся, как и его мать, куда-то в запредельное, но.. сердце его словно бы жаждет простого земного счастья.
Всякому блюду — своё приготовление.

Если искать в новелле привычной для многих романтичности, развития история любви.. то читатель может быть разочарован.
Да, романтизм есть, и шикарный, но по сути, это гамлетовский монолог с музой, или байронический: вопрос — быть или не быть, поднято, точнее — развито, на иной, горней высоте: любить или жить? Творить — или любить?

В новелле Манна, творчество и любовь, сами их судьбы, разделены, как Ромео и Джульетта, как душа и тело.
Наверное, это божье чудо, если тропинки этих понятий пересекаются.
Все мы слышали о том, что — не дай бог влюбиться в поэта или в учёного.
На первом месте у них всегда будет — муза. А потом — вы. И чем больший это талант, тем более «развратные» отношения у поэта или учёного будут.. с музой, а не с вами.

Иногда всё это будет срываться в мучительно-сладкий любовный треугольник.. пока кто-нибудь не застрелится, в постели, пока двое других — мирно спят рядышком.
Не все из нас — жёны Толстого или Достоевского. Это в некоторой мере высшая и нирваническая степень садо-мазохизма, смешанная с христианским подвижничеством крайней степени, за которую не дают «святость», почему то.
По крайней мере на земле.

Наверное, в большинстве случаев это так и есть: про поэтов и учёных. Но всегда есть исключения.
Закрыл томик Манна и свои глаза и размечтался и прошептал вслух: Томас, милый, сделай так, что бы в новелле появился смуглый ангел, ещё раз. Мне было мало мамы Тонио.. (звучит странно, двусмысленно даже, но что сказал, то сказал..).
В этот миг, я чуточку вздрогнул, ибо о мои ноги кто-то потёрся.

Я даже не сразу понял, что это — Барсик. Мало ли.. вдруг души умерших именно вот так и приходят к нам, неожиданно?
Но что бы Томас Манн тёрся и, притом, ласково, о мои ноги… это перебор. Да и стыдно, чего уж там. Слава богу, это был дурашка Барсик, видимо по ласковому тону к Манну, спутав что то и подумав, что я хочу его покормить.

И что же вы думаете? Манн — волшебник!!
Или я и Барсик, волшебники..
В общем, читаю новеллу дальше и вижу.. смуглого ангела! Моего милого московского ангела, с каштановыми волосами и глазами чайного цвета, в лиловом платьице, как у японочки!
И этот ангел — русская женщина! Не чудо ли?

Это русская художница Лизавета Ивановна, с которой наш Тонио беседует столь же задушевно, как .. Иван Карамазов — с Чёртом.
А если серьёзно, то русская художница олицетворяет собой — русскую литературу, которую именно в этом рассказе, Манн назвал — святой.
Фактически, мы видим исповедь немецкого писателя, а если быть точнее — европейской, мечущейся и демонической культуры (в высоком смысле) — русской литературе.

Исповедь — изумительная, к слову.
Манн сравнивает образ поэта (писателя, художника.. не важно), с апостолом, на которого сошёл дух святой и он заговорил на ангельских языках, но.. одновременно, этот образ мучительно смешан словно бы.. с Каином, демоническим началом, бунтарём.
Порой кажется, что Тонио говорит русской женщине о поэтах и писателях, как о — вампирах, которые сторонятся света, весны чувств..

Да да, вы не ослышались. Тонио развивает странную космогонию творчества: что бы творить настоящее искусство — нужно умереть.
Спрашивается: для кого? Для себя? Для мира? Или что то в себе нужно убить? Отречься от счастья, свободы, надежд, друзей… бога и даже загробного счастья?
И ещё: нужно возвыситься над Словом, которое ты породил, и уже возвести его в высшую степень искусства.

Т.е. Тонио проповедует, словно бы религию искусства, религию «избранничества».
Что бы творить по настоящему, нужно словно бы удалиться от жизни и трепетных чувств, они — словно белый шум радиопомех, лишь мешают настроиться на ту самую волну — Неба.
Словно душа настоящего поэта должна уйти в Гималаи чистого духа.

И вот тут становится интересно: уйти насовсем?
Тонио рассказывает смуглому ангелу, с удивительными глазами, чуточку разного цвета, цвета крыла ласточки, о своей встрече сегодняшней с одним писателем.
Он боялся весны, как вампир — света. Мысли о любви и юбочках женщин, их милые смуглые ножки (ну, это я уже от себя добавил, вспомнив тебя, мой ангел..), отвлекали его от.. его основной любовницы — музы, и потому он шёл в тёмное кафе, словно в катакомбы развратные, где бы его и музу — не отвлекали.

Спрашивается. Это настоящий писатель? вот этот фактически  — вурдалак, который пожертвует и любимым человеком и сердцем своим и любовью и родиной и честью и богом и бессмертием души — для музы своей?
Такие и через друзей переступят, лишь бы написать что-то чудное, или опишут друзей и любимую - так, что потом они перестанут быть друзьями и любимыми.
Это уже не совсем писатель. Это что-то среднее, между древнегреческой проституткой, Фаустом, который продал кому то душу, и сам не знает кому, и… Пегасом.
Вполне себе дивное, готическое существо.

Я к тому, что в писателе порой смешано множество существ и сущностей, и в рецензии не поговоришь о всех и не будешь взвешивать, каких сущностей — больше, и какая буква третья, в слове сущностей: ч, или щ?
Порой Есенин творил такое с женщинами и не только, что если бы тоже самое творил условный менеджер Валера, то ему следовало бы дать в лоб.
Помните известное письмо Пушкина к Вяземскому? Когда опубликовали дневники Байрона, толпа возликовала: Байрон такой же как мы! Он так же чёрен и мерзок!
И Пушкин писал: нет, врёте, подлецы, не так как вы — иначе.

С одной стороны тут можно свернуть на опасную дорожку противопоставления людей — гениям. Мол, им всё можно.
Это опасный и ложный путь. Я верю, что в каждом человеке таится (но чаще — спит), ангел. Часто, гений, в любви может быть простым неучем и пошляком даже, а обычная школьница или простая продавщица на рынке — может быть гением любви, но поскольку любовь не всегда можно записать в слове, то её гений, равный Боттичелли, останется безвестным.

Замечали, что иные классические стихи, композиции, картины и т.д., до того классические и гармоничные… что совсем оторвались от души человеческой и похожи на спутник Вояджер, который давно уже покинул солнечную систему и летит в ледяной и тёмной пустоте и общается словно с холодными звёздами, но не с людьми: ледяным безмолвием веет от многих классических вещей и.. некоторых религиозных истин: они словно не с людьми уже общаются, это уже что то молекулярное, солипсическое, в своей гармонии.

Милый русский ангел, сразу же раскусил тёмные плутания Тонио, назвав его томления — обывательскими.
В том смысле  — что они словно бы оторвались от «человеческого», противопоставив искусство — любви и жизни: этот же солипсический грех совершила когда то и религия, противопоставив тело, — душе, которые суть — одна душа.
И вся мука души и тела, любовных отношений, от этой древней ошибки.

Женщина, как всегда — права. Устами женщины говорит бог.
Тонио, фактически исповедуется — перед богом, хотя и не понимает этого.
Тонио не просто так мечтал о почти толстовском опрощении, мечтал стать таким же простым, как его друг Ганс, или любить такую не обременённую умом простушку, как — Инге.
Но зато это дивный образ Адама и Евы в Эдеме. Да, они быть может не очень умны, они могут прожить жизнь и так и не узнать о мирах Достоевского, Рахманинова, Бергмана, их интересы могут быть сужены, как зрачок перепуганной птички, до интересов модных журналов, разговоров о рыбном улове или танцах вечерних..
Но зато они — живые. Они счастливы.

Как говорил Байрон: змей в Эдеме, кто угодно, но не лжец. Он сказал правду Еве: вы будете как боги..
Может, змий утаил, что у богов есть мрачная тайна, и они — страдают от бремени тайны жизни и истин?
Может знание истины — и есть главный грех перед жизнью?
Любовь выше истины. Вот в чём тайна жизни..

Вот и Тонио. Проник в суть вещей.. и всё теперь кажется ему или смешным, или убогим.
Вопрос перспективы. Весь секрет наверно в нём: бабочка — прекрасна. Но если рассмотреть её в микроскоп — это монстр, какой не снился и Лавкравту.
Если войти в жизнь Ганса и Инге — это просто жизнь, шелест листвы Древа Жизни на ветру.
Если чуть отдалиться от них, как от тела удаляется душа, после смерти, возносясь, (а именно на это искушает ад творчества), то мы сразу увидим весь ужас такой жизни, и Толстой ужасался этой жизни без высоких нравственных идеалов.

Но если ещё удалиться чуть дальше, за орбиты искусства и человеческого, то мы увидим просто свет жизни, или пение птиц в листве Древа жизни. Так что кажется — дерево поёт.
Я не так уж и шутил, когда оговорился про Чёрта и Ивана. Чёрт мечтал по сути о том же, о чём и Тонио, просто в разной тональности: Чёрт мечтал отойти от бесовских дел и томлений и воплотиться в теле семипудовой купчихи.

А вот другой случай, который приводит русскому ангелу, Тонио.
На одном вечере, встал робкий офицер и сказал: я тут.. написал стих. Можно прочитаю?
Для Тонио, отмеченного каиновым знаком судьбы — поэта, это был ад. Надругательство над творчеством.
Всё равно что человек с улицы пришёл бы в храм и сказал бы: а можно, батюшка, я прочитаю проповедь пастве вашей или молебен отслужу?
Люди на вечере слушали и скучали.. и улыбались вежливыми улыбками.

С одной стороны, тут словно бы деление людей на избранных и нет.
Этот всё то же ложное заблуждение, вызванное оторванностью от жизни, в сибирских Гималаях творчества, где цветут цветы для муз, но вянет душа и чуткость.
С одной стороны, можно понять стыд Тонио за того офицера со стишками.
Если вас ранило на войне и вы потом в мирное время встречаете чудака, скажем так, который говорит: а, вас тоже ранило? Мне вот тоже досталось… овод укусил. Я вас понимаю. Мы с вами на одной волне..
Тут будет именно реакция Тонио: смесь стыда, брезгливости и лёгкого ужаса.

Наверно это проблема тесноты нашего, человеческого языка, что мы всё смешиваем.
Между писателем, например — Платоновым, и современным модным писателем, пишущем чудесные вещи, модные, стильные, вкусненькие… может быть такая же разница, как между Звездой в созвездии Ориона, и светом светофора в отдалении ночного города.
Это совсем разные категории. В этом смысле я Тонио понимаю. Есть писатели, которые по сути торгуют милыми вещами фантазии и чувств, как на восточном базаре, с пёстрыми и дивными вывесками.
Но мы же не будем называть милого продавца Абдуллу — поэтом?

Настоящий поэт, может за ночь поседеть над листком, может прожить за год, несколько жизней и остаться инвалидом судьбы.
Когда Бальзак, в своём чудесном романе "Воспоминания двух юных жён", описывал роды женщины, он после этого так заболел, что неделю не мог встать с постели: он буквально перевоплотился в женщину.
Поэт Джон Китс, смертельно заболел, когда над его поэмой Эндимион, глумилась толпа: глумилась над Словом, которое берёт начало — в Слове бога, которое было в начале мира.
Не думаю, что для большинства современных писателей или поэтов, есть родственная связь с тем самым Словом.
Так.. слова, слова, слова. Как в Гамлете.

Но неужели Тони против того, что бы простой человек тянулся к музе, свету, трепету творческого чуда?
Не случайно Манн сделал смуглого ангела, русскую женщину — художницей. Она стоит с кисточкой возле мольберта выслушивает исповедь Тонио.
Она знает, что не будет вторым Рафаэлем. Она словно бы поняла про искусство главную тайну: главное творчество  — не в бумагомарании и в художестве, не в игре на публику и т.д.

Основное творчество — это любовь. Наверное, человек может поднатужиться в Гималаях творчества, перепугав снежного человека, и создать музыку, более совершенную, чем пение воробушка или синички.
Но только кретин, павший с высот жизни, души, как ангел — с неба, может хвастаться, что у него получилось лучше, чем у синички.
Это как сравнивать красное и.. вон то дерево. Это разные вещи.
И офицерик тот по своему прав. Он же не называл себя — поэтом.

Есть люди, с судьбой поэта и душой поэта, но которые не пишут стихов даже, или пишут стихи чеширские, или картины рисуют, забавные, невесомые почти, как игра ребёнка, но в них больше от поэтов, чем у многих поэтов в сюртуках и с книгами своих стихов.
Правда, мой смуглый ангел? Ты хоть и не пишешь стихов, но ты настоящий поэт, гораздо больший, чем многие «поэты».
Мне безумно понравилось, как в конце новеллы, Тонио, как и полагается, повзрослел в муке любви —  сразу на десятки лет, словно Любовь, это таинственная планета, время на которой течёт иначе, и кто высаживается на неё, может за ночь постареть на 20 лет, а за год — на 200.

В конце новеллы, Тонио пишет смуглому ангелу письмо. Фактически, письмо падшего ангела — Богу. Возвращение блудного сына..  не к богу-Отцу, но — к женщине.
Он называет её, милую художницу, пишущую для развлечения, для себя — вы, художники.
Он уже противопоставляет себя — поэтам и художникам.
Словно Толстой, покинувший Ясную поляну в ночи, он покинул ночной Сад своего творчества, ступив в иные сферы творчества, которые, быть может, человечеству только ещё предстоит открыть.

И всё же, выделить я хочу другой момент, поразивший меня до мурашек на сердце и до жарких слёз в горле.
Помните я рассказывал, как совсем ещё юный Тонио, был влюблён в Инге, белокурую красавицу, не обременённую умом?
Пока Тонио смотрел на Инге, на него, со стороны.. словно ангел с грустных небес, смотрела — Магдалина.
Смуглая девочка, которая не умела так танцевать, как Инге, которая падала в танце и над ней смеялись (чудесный символ творчества, правда? Часто, большинство видят лишь плоть творчества, отточенность формы, похожую на муштровку в армии и школах, но не видят душу творчества и поэзию:

Если бы Магдалина писала стихи или рисовала картины, они могли быть с милыми, почти детскими ошибками и «падениями» и псевдоинтеллектуалы и толпа, равно бы смеялись над ней.. не видя, как в её детском творчестве и падениях, сквозится нездешнее, смуглое небо).
Может это и была та самая Душа жизни, которая и примирила бы творчество и любовь?
Магдалина всем сердцем любила Тонио и у него с ней была словно одна душа..
Но почему такие как Тонио, любят глуповатых Ев, а не печальных Лилит?
Эта мука выбора такая же абсурдная, как между творчеством и любовью.

И когда спустя много лет, уже известным поэтом, Тонио приехал в родные края, и там, в кафешку, (помните символ кафе, куда, словно в пещеру вампира, спешил один писатель-вурдалак?) словно бы проникает божественный свет: танцы.
Так травка пробивается сквозь ночь асфальта. Так в ночи приходит письмо от любимого человека, когда вы в ссоре..
Тонио стоит в тени, чтобы его не видели, словно в сумерках жизни, в лимбе — поэта, и смотрит на взрослую и прекрасную белокурую Инге, танцующую с её милым Гансом..

А в это время.. из тёмного уголка кафе, на Тонио, грустно склонив каштановую головку, смотрит смуглый ангел: та самая Магдалина, тоже, повзрослевшая, и пронёсшая, видимо, любовь к Тонио, через всю жизнь: а не это ли настоящее творчество?
Тонио смотрит на Инге, Инге — на своего милого Ганса, Магдалина смотрит с разбитым сердцем — на Тонио.
А я смотрю на смуглого ангела — Магдалину и слёзы закипают у меня в горле и бабочки вновь рвутся из запястий и груди..
Знаю, мой смуглый ангел, ты не прочтёшь эту рецензию, но, надеюсь, хотя бы одна бабочка долетит до тебя. Хотя бы грустной улыбкой на твоих милых устах.

Когда читал рассказ, было такое ощущение, что попал в зазеркалье какое-то. А может и не ощущение это вовсе?. Я снова попал на Волшебную гору ( в реальности Волшебная гора вернулась в этот санаторий), где люди, по определению, одной ногой уже стоят там, и многие, если не все, знают, что вскоре там и окажутся( Значит и поведение у них не совсем такое , как у обычных людей. Я все думал, почему новелла называется «Тристан»?. История о Тристане и Изольде несколько другая, как мне кажется, да и горе-писатель наш не слишком на него похож.

Ладно, теперь о героях. Муж . Муж как муж. Ну и что, что коммерсант? Вовсе не ограничен и не глуп. Богат, заботлив. Ну и что , что шлепнул горничную? Не вижу тут большого греха.

Писатель Шпинель. Он мне не понравился от слова совсем. Как сказала бы Людмила – полный и безнадежный нарцисс и пренеприятнейшее существо. Не зря автор наделил его полными ногами – он словно слон в посудной лавке.

Ну и Габриэла. Вроде тоже женщина, как женщина. Она сама хотела выйти замуж за своего мужа, и высшим счастьем для нее было увидеть своего ребенка. Все как у нормальной семьи.

Так что мы имеем в итоге. Да, она попала в санаторий с смертельной, как оказалось болезнью. Ее вырвали из семьи и погрузили в грустное одиночество. Шпинель сумел разбудить ее душу и впустить в нее музыку, которая подняла ее над землей в свой последний полет. Помните, какой легендой начинается книга «Поющие в терновнике»?

Легендой о птице, поющей свою самую главную и последнюю песнь о любви, чтобы потом упасть на острые тернии и умереть.

Да, есть еще непонятный образ ребенка, введенного в сюжет. Словно он и есть главный виновник всех бед Габриэлы. Не знаю, в зазеркалье ведь свои законы.

Вот пожалуй и все)

Особенная новелла о двух кастах людей на земле. Первую можно описать - "Пришел, увидел, победил", вторую - "Пришел, увидел, подумал". Первые просто живут, вторые думают о жизни. Первые прагматики, вторые мечтатели. Первые: хочу - беру, вторые: хочу - можно? Первых большинство, вторых меньшинство. Первые живут в раю, вторые в "утраченном" раю. У первых горе - от глупости, у вторых - от ума. Перетянуть человека из первой касты во вторую - изредка можно, вот с помощью такой новеллы, обратно - нет. Первые пишут глубоко прочувствованные, купеческие стихи, вторые - стихи. Язык у них разный. Только редкие гении сочетают в себе два мира, говорящие на языке, понятным всюду. Например, Пушкин. Герой новеллы стремился к невозможному.

Что же, вот и познакомился с Томасом Манном (28-лет в 1903). Впечатление хрустальной свежести - и по слогу и по мыслям. Филигранно изображены внешний мир погоды, северного немецкого города, Балтийского моря, внутренний мир героя, в котором угадывается автор. Необычное произведение. Вызвало удивление. Надо будет к нему возвращаться. Вспомнилось стихотворение Саши Черного "Каменщики", созвучное новелле.

Вау! Просто вау, товарищи. Это было шедеврально! С "Волшебной горой" Томаса Манна у меня отношения не сложились. Сюжет там настолько однообразный и тягучий, что я осилила только аудиоспектакль. До сих пор помнится это завывающее тоскливое аудиосопровождение. "Тристан" несколько напоминает "Волшебную гору", опять больница вдали от городской суеты, опять размеренная и однообразная жизнь пациентов. Но, это рассказ, и в нём, я кажется, и распробовала, что такое Томас Манн, точнее, что такое его творчество.

Сюжет не ахти какой закрученный. И любовь – не любовь и измена-не измена, и ревность-то даже какая-то не такая как у всех. Это я, конечно же о главном герое – герре Шпиннеле, который и писатель-то не писатель. И, не смотря на то, что у этого человека всё не как у всех, и признаться в любви он не может, и как следует насолить врагу не в силах, в конце, да в том самом конце, где появляется малолетний сын его возлюбленной, буквально влезаешь в шкуру этого чудака и испытываешь на себе его чувства и эмоции. Весь этот незатейливый эпизод написан в утончённой изысканной манере, что даже, если бы игрой на рояле всё закончилось, я бы уже поставила высший балл!

Престарелый лошок-додик, мнящий себя писателем (написавшим один провальный роман) и утонченным интеллектуалом, западает на красавицу-жену успешного предпринимателя. В качестве козыря для ее соблазнения (неосознанно, конечно, поскольку сам даже теоретически не допускает успеха) он решает показать ей, какой он не такой как все, что он-то видит ее настоящую, всю такую возвышенную и недостижимую, светлый образ чистой красоты. В качестве художественного допущения эта дама на серьезных щах слушает юродивого и даже сама проникается этой идеей, что она - поруганный грубым мужланом (то бишь, ее мужем) чистый цветок, растерзанный впридачу до неприличия здоровым ребенком. А следовало бы благородно погибнуть, держась за ручку с настоящим ценителем ее королевской красоты.

Читать смешно и немного мерзко.

Название романа говорит само за себя. И говорит на протяжении 1.75 Гбт. Вы можете себе это представить – 1 точка. 75 Гигабайт? Немецкая обстоятельность. Немецкий орднунг. Если есть в себе силы этот самый порядок одолеть – попутного ветра в паруса корабля под названием «Энтузиаст»!!!
А вообще-то мне повезло вот, в чем. Идущие друг за другом Бёлль, Манн, Джойс и Кафка, повторяющиеся, чередующиеся разными романами дали неожиданную картину: какая разная топология их миров! Париж явно стоил мессы. Сегодня – несколько слов о Манне и его представлениях, как это открылось мне. Но сначала – о «Нимфоманке» Триера.
Как же он, психотерапевт, совершенно свободный, по его словам, от всяческой сексуальности, а потому совершенно беспристрастный, как же он рассуждает! Как много он знает – и иконы Рублева, и страдающую Западную церковь символ которой – распятие, и Восточную церковь благодати и радости с её самым популярным иконописным мотивом Богоматери с младенцем! Как много он знает и понимает в человеке: лишь пару вещей из многочасового рассказа героини, рассказа нетривиального, ему не очень понятны. Откуда же такое глубокое и разностороннее знание? Не из того ли источника, что и талант Адриана Леверкюна – Фауста не из средних веков? Откуда мотив критики Бетховена за «неумение писать фуги», мотив, также озвученный и опровергнутый триеровским психотерапевтом из «Нимфоманки»? Да оттуда же – из «Доктора Фаустуса» Томаса Манна. Вот такая «подсказка» датчанина из немецкого литературного источника.

Многословие романа для меня было почти непереносимым. Но плодотворным по итогу. С чем можно сравнить мир Манна? Манновская топология – это соты, мир как пчелиные соты, которые необходимо заполнить. Соответствующим содержанием. С немецкой обстоятельностью и с немецким же орднунгом. Манн берет некую тему-сот и начинает заполнять его. С горочкой. Потом – следующую, потом – ещё одну. Одна сота плотно примыкает к окружающим. Строгий порядок. Идеальная геометрия. Полная заполненность. Всё это – творческая манера Томаса Манна. Его представление мира. Поверьте, чтобы понять эти вещи, стоило читать и «Доктора», и «Лотту» и «Признания авантюриста». Не знаю, стоит ли продолжать в виде «Будденброков» или «Смерти в Венеции», чтобы получить ещё одно подтверждение собственному представлению, не знаю. Откровенно говоря, читается Манн очень не просто (точнее, в моем случае – слушается). Наверное, дело в изменившемся романе как литературном жанре. Поэтому чтение Манна (как и Бёлля) – на сурового любителя.

Из подборки «100 книг, которые необходимо прочесть прежде, чем…»