Новеллы. Доктор Фаустус

Вот и состоялась моя долгожданная встреча с одной из самых культовых новелл европейской литературы. Признаюсь честно, это тот случай, когда я ожидал намного больше того, что получил. Поэтизированная оратория погружения творческого человека в трясину смертельной деградации написана, конечно, красиво, но мне она представляется исключительно вычурной и надуманной, как впрочем, большинство произведений, рассчитанных на элитарную публику.

Можно вникать в проблемы стареющего, опять же, элитарного писателя Густава фон Ашенбаха, следить за его душевными и интеллектуальными экзерсисами, находить заложенные автором аналогии и аллюзии, но всё это безумно скучно. Как, впрочем, скучен и сам главный герой, чья жизнь и даже творчество являются вялыми, натужными и пустыми. Как же так может быть - пустое творчество? Да сколько угодно, графомания имеет массу видов проявления, представляя часто факт переливания из пустого в порожнее.

Даже названия произведений Ашенбаха намекают на их суть: "Майя" - иллюзия, неуловимость сущего, и "Ничтожный" - тут просто без комментариев. Бесплодная искусственная жизнь прошла точку своего апогея, невозможность дальнейшей реализации приводит героя к необходимости умереть. Все события его жизни с какого-то момента являются путем к смерти, он ведь всю жизнь мечтал "дотянуть" до старости, он чувствовал свою жизненную слабость, даже его строгая немецкая организованность и пунктуальность служили не для культивирования природного творческого плодородия, а для поддержания своего хлипкого нежизнеспособного эго.

Мир полон знаков - учат эзотерики - вот и Ашенбах получает такой знак - странного путника, встреченного в Мюнхене, за этой встречей последовали видения, предвещающие болезнь и смерть. Дальше Ашенбаха вела судьба, постоянно показывая ему его же ничтожность. Взять хотя бы "поддельного юношу", встреченного им на корабле, который так неприятно поразил его, но пройдет совсем немного времени и он сам попытается превратиться в подобного же "юношу". Или гандольера, который почти насильно увозит его в Лидо, и исчезает не дождавшись оплаты - оплата последует потом, Харону платят не деньгами, а то, что это был Харон - абсолютно очевидно. Отрицание себя преследует писателя всю дорогу и пору пребывания на курорте.

Апофеозом деградации звучит извращенная любовь Ашенбаха к польскому мальчику ангельской внешности. Известно, что этот ход Манн не выдумал, в основу здесь положена реальная история композитора и дирижера Густава Малера и его предсмертной влюбленности в 11-летнего мальчика. Эстетствующий писатель, придумывает себе преклонение перед совершенной красотой, но по сути дела он чувствует обычное плотское вожделение, превращающее его в потешного клоуна (все тот же визит к парикмахеру).

Реальность окружающая Ашенбаха все больше превращается в майю, а сам он - в ничтожество, погрязающее в гомосексуальной педофилии.Что касается предмета любви - Тодзио, то он тоже символизирует прекрасную, но слабость и недолговечность, Ашенбах несколько раз ловит себя на мысли, что Тодзио не доживет до старости, он случайно, но заглядывает ему в зубы, как лошади, когда оценивают её жизнеспособность.

Еще два аспекта, которые привлекли внимание. Первый - это место действия и фон, на котором оно происходит - чума. Как ни горько-иронично это прозвучит в условиях сегодняшнего дня, но снова эпидемия,и снова Италия. Увы, но невозможно не обратить внимание на эту литературную декорацию, превращающуюся в элемент реальности на наших глазах.

Второй - это крайне несимпатичное описание русской семьи, отдыхающей в Венеции, и мужчины с широкими лицами и крупными зубами, и женщины - рыхлые, и дети - добродушные, но некрасивые, и нянька - рабыня, хотя уже полвека как отменено крепостное право. Возможно, Манну где-то на европейских курортах и попадались несимпатичные ему русские, но элемент противопоставления прекрасного - польского и уродливого - русского - в новелле четко присутствует, автор не смог исполнить тонкий аккорд и сорвался на выраженную национальную антипатию. Но с другой стороны - спасибо ему за то, что он оставил русских в стороне от вектора, который предрек Европе и её цивилизации - однополой любви.

На миг мне показалось, что я больше никогда не смогу читать. Восьмой смертный грех. Чтение Манна похоже на тайный, почти неведомый восьмой смертный грех, дарящий такое глубокое интеллектуальное наслаждение, что невозможно поверить, что оно не карается законом или церковью.

На миг мне показалось, что я больше никогда не смогу наслаждаться произведениями других писателей. Что все они будут выглядеть либо слишком глупыми, либо слишком чуждыми моему собственному «я», оплетённому паутиной Томаса Манна, вкусившему божественный яд его слов.

На миг мне показалось, что я не смогу дальше жить. Почти физически я ощутил потребность убежать от суеты внешнего мира, закрыться в комнате и не выходить из неё пока каждая книга, каждая новелла, каждый его рассказ не будет прочитан, изучен наизусть, обласкан размышлениями и чувствами.

Лишь на миг. А после всё вернулось в норму. Кроме меня самого. Так бывает всегда, когда писатель и читатель находят друг друга. Я ощущал это, когда впервые встретился с Уайльдом, но никогда не думал, что это наваждение, сравнимое лишь с безумством, повторится вновь.

Существует два ярких типа писателей. Первые описывают всё, даже нечто прекрасное и возвышенное так, что вы ощущаете себя грязным, точно вместо книги автор вручил вам в руки ведро с мусором, заставляя в нём рыться, чтобы выискивать его мысли. Таких я не люблю и стараюсь избегать. И есть второй тип. Они могут описать даже уродливое и отталкивающее так, что вся мерзость и пошлость нашего мира просачивается сквозь ваши пальцы, не касаясь и не марая вас, оставляя в ваших руках лишь жемчужины мыслей писателя. И таких авторов я готов боготворить.

В пару к ним существует два типа читателей. Благо, оба типа, в отличие от предыдущих, весьма симпатичны. Первые – это люди сюжета. Они проникаются историей, в какие бы одежды та ни была облачена. Для них важно «о чём», а не «как». А есть те, для кого сюжет не особо значим, они приходят в восторг от фраз, от стиля писателя, зачитываясь в равной мере описаниями природы, размышлениями героев и даже повествованием от лица кресла. Им важно не «о чём», а «как» написана книга.

В каждом из нас оба читателя живут в разных пропорциях, но я почти на 90% человек второго типа, поэтому господин Манн, принадлежащий явно ко второму виду писателей, для меня – глоток воды в пустыне. Должно быть, поэтому мне всегда безумно тяжело говорить о сюжете. И в данном случае я собираюсь схитрить, потому что существует восхитительная рецензия читателя igori199200 , который разбил «Смерть в Венеции» на уровни восприятия и описал всё так прекрасно, как никогда не смог бы описать я. Его рецензия, вместе с тем, удивительно точно и ярко передаёт и моё собственное восприятие новеллы.

Впрочем, его рецензия – не единственная, которую я советовал бы прочесть перед ознакомлением со «Смертью в Венеции». Среди существующих ныне рецензий есть 9 отрицательных, и я настоятельно советую их просмотреть, чтобы убедиться, что у вас не возникает предубеждений и неприятных эмоций. Предупреждаю, что все посоветованные рецензии в большей или меньшей мере содержат спойлеры. Но Манна, на мой взгляд, стоит читать отнюдь не ради самой истории. Он может либо привести вас в безумный восторг, либо вызвать отторжение (особенно если вы – читатель первого типа). Выбор за вами.

Всю жизнь я следовал созданному мной же негласному правилу трёх книг: только того писателя я называл любимым, у которого прочёл с удовольствием не менее трёх произведений, и хотя бы одно из них задело за живое, заставило восхищаться и чувствовать связь с автором. «Смерть в Венеции» - единственное, что я прочёл у Манна на данный момент, но с готовностью рву свои собственные правила и принципы на мелкие клочки и говорю, что он - мой любимый писатель. Потому что все принципы блекнут перед ощущением, что ты продал душу дьяволу за встречу с этой книгой.

Все книги, которые мы не читали, не о том, о чём нам кажется. Некоторые по итогам разочаровывают, некоторые становятся приятным открытием, но впервые в жизни я закрыл книгу с чувством, будто это я разочаровал её.

Человеку, музыкальное образование которого сводится к урокам музыки в обычной общеобразовательной школе, на которых в лучшем случае вы распевали военные песни, придётся тяжело с «Доктором Фаустусом». По какой-то фантастической случайности у меня был период, когда я пытался восполнить этот пробел, поэтому мне кое-что всё же говорят имена вроде «Перотинус Магнус», но это мало меня спасло, потому что от обилия музыкальных терминов порой хотелось капитулировать. Пожалуй, ощущение беспомощной глухоты – самое тяжёлое в моих отношениях с этим произведением. Читать о гениальном композиторе, читать страстные описания его музыки, но не слышать ничего, лишь смутно догадываясь по сочетаниям слов, что это всё, должно быть, безумно красиво, – это читательский мазохизм.

Под его руками зазвучал аккорд, сплошь чёрные клавиши фа-диез, ля-диез, до-диез, он прибавил к ним ми и этим демаскировал аккорд, поначалу казавшийся фа-диез-мажором, в качестве си-мажора, а именно – в виде его пятой или доминантной ступени.
– Такое созвучие, – заметил он, – само по себе не имеет тональности. Здесь всё взаимосвязь, и взаимосвязь образует круг.
Звук ля, который стремится к разрешению в соль-диез, то есть переводит тональность из си-мажора в ми-мажор, повёл его дальше, и вот он через ля, ре и соль пришёл к до-мажору, и Адриан тут же мне показал, как, прибегая к бемолям, можно на каждой из двадцати звуков хроматической гаммы построить мажорную и минорную тональность.

Если во время чтения этого фрагмента вы смогли хоть что-то услышать, читайте «Доктора Фаустуса», не сомневаясь, если же нет – подумайте ещё раз, потому что такой фрагмент там далеко не один.

И всё-таки музыка – не всё, чем прекрасна и ужасна эта книга. Манн остаётся Манном: это писатель с восхитительным стилем, глубоким чувством прекрасного, умеющий забраться в человеческую душу и вынуть её из вас. «Доктора Фаустуса» стоит читать. Быть может, не так рано, предварительно восполнив пробелы в образовании, но, несомненно, стоит. Почему-то хочется отдельно сказать о том, какое сильное впечатление оставила история с маленьким эльфоподобным Эхо. Даже судьба главного героя за все 500 страниц не смогла тронуть настолько, насколько эти несколько глав.

Есть и ещё одна вещь, за которую я безгранично благодарен Томасу Манну. Это возможность увидеть Первую и Вторую мировые войны глазами немца. Мы привыкли рассматривать все военные события с точки зрения победителей, людей, чувствовавших моральное превосходство над соперником, развязавшим войну. Каково же было тем, кому нечем было оправдывать жестокость своей страны? Горечь по разрушенным городам, уничтоженным фактически собственными руками, по тысячам тысяч, погибших за идею, которая обратилась монстром, поглотившим половину мира. Это тяжело передать, здесь можно только слушать того, кто всё это прочувствовал на себе.

Пусть то, что сейчас обнаружилось, зовется мрачными сторонами общечеловеческой природы, немцы, десятки, сотни тысяч немцев совершили преступления, от которых содрогается весь мир, и все, что жило на немецкой земле, отныне вызывает дрожь отвращения, служит примером беспросветного зла. Каково будет принадлежать к народу, история которого несла в себе этот гнусный самообман, к народу, запутавшемуся в собственных тенетах, духовно сожженному, откровенно отчаявшемуся в умении управлять собой, к народу, которому кажется, что стать колонией других держав для него еще наилучший исход, к народу, который будет жить отрешенно от других народов, как евреи в гетто, ибо ярая ненависть, им пробужденная, не даст ему выйти из своей берлоги, к народу, который не смеет поднять глаза перед другими.

Романы позднего Томаса Манна можно читать в двух случаях: либо если вы очень умный, всесторонне образованный человек, либо если вы безумно любите автора. Пожалуй, это единственное, что меня спасло, потому что там, где не хватало первого, вытягивало лишь упрямство и огромное желание не просто читать буквы, а понимать писателя. Я читал, перечитывал, гуглил (очень много гуглил), рассматривал гравюры Дюрера, слушал Брамса, Баха и компанию, я даже просил знакомую пианистку наигрывать мне фрагменты из книги, но после всего перечисленного у меня всё равно осталось чувство досадного разочарования. Собой, но не книгой. С одним из лайвлибовцев мы как-то раз говорили о том, в каком возрасте стоит читать «Доктора Фаустуса». Если вы сейчас это читаете, то знайте, что, пожалуй, вы всё-таки выиграли.

Первое знакомство с творчеством Томаса Манна оказалось для меня напряжённой умственной работой. Впрочем, это то, чего я ожидала, поскольку уже была наслышана о тяжеловесности этого произведения.
"Доктор Фаустус" - это, как следует из аннотации, история некоего композитора Адриана Леверкюна, рассказанная его ближайшим другом уже после смерти музыканта. В принципе, весь сюжет представляет собой биографию этого человека, причём биографию в, я бы сказала, стиле нон-фикшн: ничего особенного в его жизни не происходит, он ведёт однообразную, замкнутую жизнь, пишет свои, по всеобщему признанию, гениальные произведения, общается с кругом немногочисленных друзей, знакомых и родственников, довольно рано умирает, о чём нам ещё в самом начале сообщает рассказчик. Получается главным образом интеллектуальная биография его идей, взглядов, убеждений.
Жизнеописание его овеяно мотивами народной легенды о Фаусте, которую в классическом переложении Гёте я не читала, но саму фабулу, разумеется, знаю. В центре этого сюжета, как известно, сделка Фауста, эдакого меланхоличного интеллектуала, словно с одноимённой гравюры Дюрера - неоднократно, кстати, упомянутой в романе - с дьяволом: первый получает всяческие интеллектуальные, эстетические и прочие наслаждения, а второй - его бессмертную душу. У Манна же этот сюжет преподнесён так, что непонятно, осуществилась ли подобная сделка в самом деле или же всё оказалось лишь плодом больного воображения Леверкюна. Хотя автор здесь делает любопытную уступку: мол, всё правда, но открывается такая правда как раз только больному сознанию. А дальше читатель может воспринимать это, как ему угодно.
Роман не очень большой по объёму, но читать его было сложно. Во-первых, это насыщенный, прямо-таки даже концентрированный слог автора, тяготеющий и к многословной немецкой философии с её непростыми речевыми оборотами, и к чрезмерной описательности во всём: каждое событие, каждый персонаж, каждая мысль, даже каждая деталь - например, музыкального инструмента - описываются десятками страниц. Этим Манн напомнил мне Пруста, только у второго это гораздо более расплывчато, и слог очевидно преобладает над сюжетом. У Манна же сюжет худо-бедно развивается, периодически даже отклоняясь от биографии Леверкюна к событиям из жизни его окружения, которые порой оказываются более интересными.
Во-вторых, тяжело даются философские размышления автора на тему политики, войны, религии, устройства общества и т.д. Они также занимают в романе много места, перерастая в многостраничные дебаты между персонажами. Можно проследить, как меняется отношение главного героя в период Первой, а затем Второй мировой войны от патриотизма к неизбывной теме немецкой литературы ХХ века - чувстве вины и культурной оставленности. Только вот если, например, у Гюнтера Грасса это преподносится в виде грустной усмешки и иронизировании над самим собой, поэтому его романы-аллегории читаются полегче, хотя ведь они тоже насквозь символичны, то у Манна это представляет собой невыносимый груз вины, это постоянная жалоба - совсем как кульминация романа, "Плач доктора Фаустуса".
В-третьих, история перенасыщена обилием персонажей, их историй, мельчайших подробностей о них, причём каждый называется по имени-фамилии, а то и по чину, в итоге проходит довольно много времени, прежде чем начинаешь отличать Шильдкнаппа от Швейгештиля и Швердфегера. "Доктора Фаустуса" можно в целом отнести к дьяволиаде - огромному пласту литературы о дьяволе и дьявольских сделках, но для такого рода произведений этот роман слишком уж "бытовой": повседневность слишком сильно преобладает в нём над мистической составляющей, ведь даже сделка с сатаной выглядит нереальной. Отбросив её, описывая события со стороны, можно предположить, что здесь только лишь история изначально нестабильного и замкнутого, а впоследствии уже по-настоящему больного, но, безусловно, талантливого человека.
Наконец, последнее моё наблюдение относится к, надо отдать должное, сильной стороне романа: это произведение глубоко интеллектуальное, символичное, многогранное и, конечно, сложное. Для того чтобы его полноценно усвоить, нужно обладать немалой эрудицией и хорошим чувством интертекстуальности. Ещё и поэтому его сложно читать: приходится постоянно останавливаться, чтобы что-то обдумать, а то и найти необходимую информацию. Во многом здесь может помочь сам Томас Манн с его "Романом одного романа", где он разъясняет замысел и ключевые моменты "Фаустуса", до которых самостоятельно не додумаешься (например, что отношения Леверкюна и загадочной венгерской графини заимствованы из биографии Чайковского, которому также покровительствовала некая богатая аристократка).
Сложно представить того, кому по-настоящему будут интересны многочисленные описания музыкальных произведений, инструментов и вообще вся эта музыкальная тема - меня бы ни в какой области такая скрупулезность не увлекла. Описания музыки здесь - это нечто среднее между фанатичной увлечённостью деталями и философией музыки, тяготеющей к Ницше и Хайдеггеру. По признанию самого автора, одним из прообразов Леверкюна стал Ницше со своей трагической судьбой. Для меня этот персонаж с трудом ассоциируется с Ницше, но много общего в их биографиях однозначно прослеживается. Болезнь, затем головокружительный взлёт, гениальность и всеобщее признание, а потом падение на социальное дно - это общие моменты не только с Ницше, но и, например, с Оскаром Уайльдом; это один из портретов творца, художника трагического ХХ века.

Буквально с первых страниц я поняла, что эта книга будет даваться мне непросто, и я не ошиблась. Первые страниц 100 сто шли у меня очень медленно, тягуче, ведь в произведении практически не было событий и диалогов, сам сюжет был пресыщен сплошными описаниями, размышлениями, воспитириятие также затрудняло наличие обилия музыкальных терминов. С каждым днем мне хотелось прекратить чтение, но я давала книге шанс снова и снова, о чем в конечном итоге не пожалела. Книга непростая, интеллектуально и эмоционально, потому она совсем не подойдёт для знакомства с творчеством Томаса Манна (и хорошо, что я уже была знакома, иначе маловероятно, что рвалась бы дальше читать романы автора). В ней переплетаются размышления писателя о своей стране и нации в самый расцвет нацизма (что писатель откровенно презирал), философские рассуждения о свободе, выборе, вере, любви, человечности. В самой основе сюжета - история, рассказанная неким Серенусом Цейтбломом о своем друге, гениальном музыканте и композиторе Андриане Леверкюне, который продал душу дьяволу. Человек отказался от любви во имя искусства, во благо собственного гения и его признания. Томас Манн показывает нам жизнь композитора, вынужденного из раза в раз расставаться и прощаться со всеми теми, к кому он привязывался, испытывал чувства сильнее простой симпатии. Так красочно и открыто Манн показывает нам, что нет места искусству там, где царит диктатура и нацизм, и судьба главного героя произведения - это, в сущности, судьба Германии во времена фашизма, жизнь, лишённая любви, счастья и будущего.

Совершая одну из своих прогулок, респектабельный писатель Густав Ашенбах недалеко от мюнхенского кладбища замечает человека с непривычной наружностью.

Описание отсылает нас к Гермесу – мифологическому проводнику душ умерших. Эта неожиданная встреча в самом начале мрачным образом предсказывает будущее. Воспоминание об этом удивительном страннике посетит писателя ближе к финалу.
Эпизод можно считать одним из первых символов, которые щедро «вплетены в ковёр» этого сравнительно небольшого произведения. Ашенбах внезапно принимает решение отправиться на юг, в Венецию, где его ждёт роковое знакомство с Тадзио - красивым отроком, сыном польской аристократки.

Даже не особенно внимательный читатель заметит в книге многочисленные отсылки к древнегреческой мифологии и античным идеалам. Именно в Древней Греции недолговечная юность считалась высшей ценностью, а внешняя красота - синонимом прекрасной души. Увлечение стареющего немецкого писателя подростком, почти ребёнком, в определённом смысле вписывается в древнегреческую традицию. Томас Манн выводит на сцену две противоборствующие силы — власть Аполлона и влияние Диониса. Первый олицетворяет благородные, возвышенные радости и порядок, второй - тёмные, разрушающие человека страсти. Дионис порабощает людей посредством вовлечения их в распутство. Он, забавляясь, соблазняет и втягивает людей в разврат, растаптывая их разум и достоинство. Согласно Ницше, «конфликт между эмоциями (Дионис) и разумом (Аполлон) - причина, порождающая трагедию». В идеале человек должен поддерживать баланс между этими стихиями.
Фон Ашенбах, казалось, пребывал во власти Аполлона, пока не случилось ставшее роковым путешествие на юг.

Но, вероятно, озорной Дионис играл с ним уже и раньше. Модные в то время декадентские, упаднические мотивы присутствуют в творчестве писателя.

Таким образом два древних бога борются за Ашенбаха, а польский мальчик, представляющий такой соблазн для писателя, выступает орудием Диониса - этого «насмешливого божка» - в борьбе за душу героя. Можно искать причины неспособности Ашенбаха противостоять деструктивным силам в особенностях его личности и жизненного опыта, но поначалу слабое нравственное падение потенциально способно увлечь в бездну практически любого - интеллектуала и музыканта, представителя богемы или почтенного буржуа. Никто не может быть уверен, что его никогда не коснутся тлетворные дуновения.
На печальный конец без экивоков намекает поездка Ашенбаха в гондоле, когда он только прибывает в город и направляется в свой отель. Лодка, напоминающая гроб, нашептывает о «неслышных и преступных похождениях в тихо плещущей ночи, но еще больше о смерти, о дрогах, заупокойной службе и последнем безмолвном странствии». Совершая эту поездку, Ашенбах уже переступает черту.
Гондольера можно уподобить Харону, перевозящему души в царство мёртвых. А, как мы знаем, это путешествие без обратного билета.
Венеция – не то сказка, не то капкан для чужеземцев - сама по себе является главным символом, предлагающим ключи к разгадыванию смыслов, заложенных в произведении. Этот итальянский город в начале прошлого века считался местом, где царят распутные нравы и всё можно купить (часто упоминаемые в книге парикмахеры при отелях выполняли функции сводников). Одновременно с этим, Венеция, «эта падшая царица», - средоточие искусств и зримая метафора поэзии и романтики.
Тадзио в некотором роде зеркально отражает старинный город с его прекрасными и величественными фасадами зданий, которые прогнили изнутри. Недаром писатель не раз отмечает, что идеально красивый мальчик обладает слабым здоровьем и вряд ли проживёт долгую жизнь. Он уже носит в себе зачатки угасания. Подобная амбивалентность, чистый восторг и упадок, пронизывает всё существо Ашенбаха. В его сердце поэтические порывы борются с декадансом и моральным разложением. Ашенбах, несмотря на поглощающую его греховную страсть, продолжает восхищаться красотой природы, он любит море и наблюдает восход солнца.
Цветовая палитра в новелле неслучайна. Она также отражает извечную двойственность всего сущего. Тадзио, с ласковой и загадочной внешностью, носит в основном белое и тёмное, как знак невинности и предвестие гибели. Стареющий Ашенбах вначале принимает «богоподобной красоты отрока» за творение Аполлона, но вскоре понимает, что это творение скрывает усмешку Диониса…
Ашенбах тоскует по совершенству и пытается обрести его через зримую красоту и чувства.

Одержимость отроком возрастает, и когда в Венеции начинается эпидемия холеры, Ашенбах не может решиться покинуть город. Высшие силы словно исполняют потаённое желание, помогая ему остаться в охваченной заражением и гниением Венеции и не расставаться с Тадзио. Впрочем, мы не знаем точно, что вызвало смерть: холера, разочарование художника или разбитое сердце.
Фон Ашенбах, отправившись к парикмахеру в надежде омолодиться, претерпевает физические изменения, внешне отразившие его внутреннее разложение. Он словно отчаянно совершает заключительную попытку получить признание, приняв несколько шутовской облик. Этому предшествует сон, одновременно пугающий, сладостный и необузданный, которому Ашенбах даёт название «Чуждый бог» и который предопределяет его судьбу.

Ещё одна тема, которую читатель буквально физически ощущает, читая новеллу, - одиночество. Ашенбах невероятно одинок. Писатель, проведя немало часов в следовании за Тадзио и его семьёй в их прогулках по Венеции, так ни разу и не заговорил с мальчиком. Единственное, что их напрямую связывает – это зрительный контакт. Но и с другими персонажами, встречающимися на его пути, писатель практически не общается, за исключением необходимого минимума. Мы узнаем обо всём исключительно от погружённого в себя героя. Эта внутренняя отчуждённость от других людей и зацикленность на своих переживаниях отчасти объясняют то, что увлечение юным Тадзио и молчаливое наблюдение за ним постепенно полностью подчинили писателя…

Сердечное приключение Ашенбаха заставляет читателя вспомнить о Гумберте из набоковской «Лолиты». Между этими произведениями можно провести немало параллелей, эстетических и символических. Обречённая попытка главных героев побороть искушение, противостоять собственному моральному упадку… и подвести под него нравственное оправдание. Два чувствительных интеллектуала, «отдавшись экзотическому избытку чувств», разрушают сами себя…
Однако есть и существенное отличие. В отличие от Гумберта, Ашенбах никогда не переходит к действиям, он даже ни разу словом не обмолвился с объектом своей страсти. Поэтому он не вызывает такой отрицательной реакции, как Гумберт, сломавший девочке жизнь. Ашенбах, в поисках абстрактной красоты, стремиться отделять любовь от сексуального желания, в лучших традициях философии Платона. Хотя, читая такие строки, как «немыслимое и чудовищное казалось ему мыслимым и нравственный закон необязательным», в этом можно усомниться. Для обоих героев юные существа оказываются проводниками, которые уводят их из этого скучного мира в другое царство.

Финальная сцена также символична. Тадзио, как бы мирно зовущий за собой влюблённого писателя, выступает в роли психопомпа, Гермеса, увлекающего Ашенбаха в потусторонний мир. Его время пришло, и он в некотором смысле сам сделал выбор…

Известно, что многое в новелле «Смерть в Венеции» списано автором с реальности. Томас Манн любил Венецию... У него тоже, возможно, было платоническое увлечение совсем юным мальчиком, Владиславом Моесом, который и стал прототипом Тадзио. В последнее время относительно этой версии есть сомнения, но гомоэротизм в книге, вероятно, отчасти является преломлением глубинных переживаний автора.
Закончить хочется характеристикой, которую произведению дал сам Манн в одном из своих писем: «это странный сюжет, происходящий в Венеции… новелла о стареющем творце, серьёзная и чистая по своему звучанию, где рассматривается случай педофилии. Вы можете воскликнуть “Ах!”, но там всё очень пристойно». Упомянутая пристойность достигается посредством множества абстракций, метафор и аллюзий, некоторые из которых мы с вами рассмотрели.

Читая данный роман, у меня постоянно крутился один вопрос в голове: неужели один и тот-же автор написал это и Будденброков ? Совершенно разная тематика и абсолютно диаметральные впечатления.

В центре сюжета - история композитора Адриана Леверкюна, продавшего душу дьяволу, рассказанная его другом и обожателем философом Серенусом Цейтбломом.
Через призму происходящего с главным героем проводятся параллели с тем, что случилось с Родиной автора в XX веке. Темы, волновавшие не только Томаса Манна , но и большинство интеллектуальной элиты страны, а именно войны прошедшей и предстоящей, самоопределения, национального самосознания и прочее, здесь получают воплощение, превращаясь в многостраничные и вязкие диалоги-размышления, когда суть, способная уместиться в одно предложение разрастается до невероятных размеров.

При этом стоит упомянуть, что прежде чем читатель доберется до сути, а именно до пресловутой сделки с Дьяволом, ему предстоит преодолеть отвлеченный рассказ о детстве и юности Адриана, перенасыщенный музыкальными терминами, теоретическими познаниями Серенуса в области музыки и прочей лишней информацией подобного рода, не имеющей кардинального значения для сюжета, а значит и для читателя.

Да и сама сделка выглядит скорее искусственно, когда автор намеренно ведет героя к пропасти, не заботясь о том, насколько это выглядит натурально и естественно, заставляя всеми силами и читателя поверить в это, а в итоге получается наоборот. По крайней мере со мной случилось именно так.

В итоге, интересная тема оказалась для меня поданной в той форме, которую сложно читать и сложно воспринимать, сложно поверить и сложно включить эмпатию. Занудство, помноженное на философское умствование, способно практически любого отвратить от чтения в данном случае.

Спасибо Томасу Манну. Если бы не его страшный кирпич, я бы не открыла еще одну причину популярности национал-социализма и Гитлера в Германии.

Не знаю уж, каким в жизни был Томас Манн, но в работе своей он невероятно, невообразимо (с ненавистью к читателю?) скучен. Он нисколько не заботился о впечатлении того, кто мог бы взять его творение в руки. Кажется, что говорит он не с читателями и даже не со своими героями. Нет, увы – он говорит сам с собой, а все прочие лишь мешаются, лезут, а он их отталкивает, отталкивает озлобленно. «Доктор Фаустус» – это жуткое болото. Это книга слишком интеллектуальная, до снобизма, враждебная к обычному человеку. Чтобы ею проникнуться, нужно иметь как минимум музыкальное образование (и нет, обычной музыкальной школы тут мало), а желательно выучиться на филолога, философа и политолога. Это писателю легко: он пишет с оглядкой на чужие профессиональные (!) работы. Написал по теме – и забросил свои источники в дальний ящик. Но как быть читателю?

По сути, вся книга – это странный и запутанный рассказ некоего человека о его покойном друге, великом композиторе Адриане Леверкюне. Рассказчик – это альтер-эго самого Томаса Манна (внезапно!) Он мучается от неразделенной любви к композитору, собственные увлечения и даже семья оказываются для него второстепенными, важнее – это жизнь дорогого Адриана. Невольно хочется пошутить о скрытой гомосексуальности этого персонажа: нет бы честно признаться, зачем строить из себя бог весь что? К сожалению, Адриан взаимностью не отвечает. Еще рассказчик страдает от склонности к философствованию на ровном месте и затянутым описаниям того, что к теме книги и ее конфликту не имеет никакого отношения.

Многословие само по себе не плохо. Встречаются явления, объяснить которые невозможно в двух словах. Но даже в этом случае лучше писать человеческим языком, без нарочитой интеллектуальности, как это делали Достоевский, Толстой или Альбер Камю. Если тема и без того сложна, зачем дополнительно ее усложнять? Ведь глубина произведения, его темы, не зависит от количества специальных терминов, ссылок на прочих великих и цитат из Писания и мало кому известных философских текстов 17 столетия. Не вплетенные в основной конфликт (или это было сделано коряво?) долгие размышления утяжелят повествование, отвлекут читателя на постороннее, в итоге он может запутаться и потерять интерес к сюжетной линии.

А сюжетная линия тут одна-единственная. Время от времени она напоминает о себе, но после благополучно погружается во мрак, оставляя тебя за новым потоком отвлеченных философствований. О чем же книга?.. Упомянутый выше Леверкюн умудрился словно бы случайно отдаться местному Мефистофелю, который в обмен пообещал ему гениальность… или что-то похожее. Но есть условие: Леверкюн должен отказаться от всех привязанностей, а если все-таки полюбит, человека этого настигнет страшная кара.

В размышлениях о творческом пути нет ничего нового. Многие творческие персонажи приносят несчастье тем, кому не повезло оказаться поблизости. Часто талант связывают с потусторонним, с божественными или дьявольскими силами. Бывает так, что творческий человек мистическим образом привлекает к себе странные обстоятельства и удивительные совпадения. Обсуждать проблему чужой гениальности можно бесконечно. Но Томас Манн действительно был банален в рассмотрении этой темы. Тот же «Тонио Крёгер» рассказывал о гениальности интереснее и, главное, понятнее, ярким языком юности.

Ясно и то, что своим сюжетом Томас Манн хотел охватить историю Германии и покритиковать ту за бегство в тоталитаризм. Символизм тут, несмотря на множество «сложностей», довольно прост и легко считывается. Но картина-то получается несимпатичная. Читаешь книгу – и кажется: эти германские интеллектуалы и снобы зациклились на себе, сидели в своих прекрасных гостиных, долго-долго размышляли, растягивали все бесконечно, почитая сложность за добродетель – и в итоге не рассмотрели в своей стране такой «простой» фашизм. Пока интеллектуалы вроде Томаса Манна запирались в своих «башнях из слоновой кости», не слыша страданий своего народа, этот народ успешно завлекали нацисты. Фронтовик Гитлер, знавший тяготы обычной жизни, оказался немцам ближе, чем возвышенные творцы, которые на фронтах не бывали, сами не голодали, в бунтах не участвовали. Сплошное «не», короче говоря.

Стремление Томаса Манна написать о трагедии германского народа понятно. Но он, с его намеренно усложненной структурой текста, явно не может говорить на равных с этим самым народом. Можно, конечно, сказать, что «народ плохой попался» (могу понять, отчего эту книгу так любит Дмитрий Быков, в его понимании немцы – это изначально испорченный народ, все они неизбежно «фашисты»). И «Доктор Фаустус» – чтение для избранных. Как интеллектуал и человек обеспеченный, Манн не может понять переживаний людей простых и, увы, не столь культурно развитых. А они не поймут его. Это – игра в одни ворота. И со стороны так это: сидит в гостиной барин, пьет чай, а как приходит к нему человек из тех же крестьян, начинает ему рассказывать, что тот неправильно живет, не читает Кьеркегора и не заедает его «Улиссом» Джойса. А потом этот же барин удивляется: а чего это революция в стране случилась?! Так философская работа, «…Фаустус», возможно, интересен. Но воспринимать его, как художественное произведение, я лично не могу. Я слишком примитивна: мне нужны сильный сюжет, глубокие герои, выпукло показанные нравственные проблемы и проч. А этого в книге нет. Какое терпение нужно иметь, чтобы понять и тем более полюбить ее, я не знаю. Искренне желаю себе возвратиться к более-менее занятному Томасу Манну, ибо ранее он показывал себя только положительно.

Никогда не читайте Томаса Манна на ходу, в метро, в автобусах и на остановках, окружённые толпой случайных людей, громоздкими зданиями и постоянным шумом. Он, как сама природа, требует тишины и уединения. Его произведения – это разговор, который нельзя вести, перекрикивая суету жизни, иначе можно отвлечься и упустить важную мысль, вскользь брошенное слово, в которых будет больше значения, чем в иных многотомниках.

Манн – один из тех писателей, которые почти никогда не пишут о том, о чём кажется на первый взгляд. Если вы будете смотреть на «Марио и фокусника» только глазами, вы увидите историю курортного городка, в котором случилась странная трагедия. Но если вы отвлечётесь от сюжета, который лежит на поверхности, и прислушаетесь к своим ощущениям, к незаметно прорастающим в вас картинкам и звукам, вы поймёте, что за сюжетной драмой скрывается трагедия целого мира.

Я люблю Манна за то, что он никогда не говорит прямым текстом. Некоторые его работы, по-моему, без специальных знаний и вовсе не расшифруешь. И тем он прекраснее, потому что услышать его можно только если думать, а зачем ещё нам дана литература? Что проку для читателя, если автор сам расставит все точки над «i»? «Марио» по сути своей не имеет ничего общего с отдыхом в небольшом итальянском городе, это образец прекрасно выполненной аллегории.

Эта новелла, на мой взгляд, не похожа на те произведения Манна, что я читал раньше. В основном из-за стиля. Если бы мне дали прочесть «Марио и фокусника» без указания авторства и попросили угадать имя писателя, я бы сказал, что это новелла Сомерсета Моэма: написано безукоризненно хорошо, в идеальной манере классической литературы, но не более. Особенность же стиля Томаса Манна именно в том, что лично для меня он всегда выбивался за пределы этой формальной идеальности, от его описаний в душе что-то меняется, рвётся за рамки обыденных мыслей, ты сам точно объят его вдохновением. После «Марио» впервые со мной такого не произошло.

Возможно, мне, как и многим, кто не видел тех ужасов, которым было свидетелем поколение XX века, намного тяжелее проникнуться кошмаром фашизма. Мы знаем, что он был, мы можем ощутить его мощь через печатное слово, фильмы, рассказы, но мы живём в то время, когда человечество пробудилось, и кошмар остался только страшным воспоминанием, тающим в утреннем свете. Для того же времени, когда новелла писалась, это произведение значительнее во сто крат. Потому что в ней – лицо зарождающегося фанатичного патриотизма, в ней – нездоровые националистические настроения, превращающие любовь к родине в абсурд, в ней – феномен поклонения ущербной власти, которая вызывает неприязнь у самого народа, но вместе с тем обладает такой невероятной силой, что даже самые сильные сгибаются под ударами её хлыста и воли.

Чиполла не зря изображается уродцем, калекой с вредными привычками, которые поддерживают его жизненные силы. Не может быть красоты в том, что, как мясорубка, перемалывает человеческую личность и подчиняет своим желаниям. Всё представление фокусника на душе попросту мерзко. И не столько из-за того, что он делает, сколько из-за отсутствия сопротивления. Никто, ни один человек, как бы он ни пытался, не может ослушаться его хлыста. Единственной надеждой на избавление становится финал, конец, положенный рукой Марио. Почему именно он – обычный официант из кафе? Быть может, из-за того, что в его сердце оказалась любовь гораздо более искренняя и сильная, чем показная любовь к родине, к которой то и дело обращался Чиполла. Быть может, Марио не выдержал надругательства над тем единственным сильным, настоящим чувством, которое сохраняет в нас человека.