Александрийский квартет. Маунтолив

...чем меньше он мог, тем большим становился занудой.

Что бы влюбленные ни сказали друг другу, все уже было сказано тысячу раз, тысячу тысяч. А поцелуи придумали для того, чтобы незначащие эти пустяки превращать в открытые раны.

Истина нагая и бесстыжая. Но мы-то всегда ее видим такой, какой она хочет казаться, не такой, какая она есть на самом деле. У каждого — своя интерпретация.

All of a sudden there seemed nowhere in particular to go. Every impulse, every desire had faltered and faded out.

He proceeded slowly, for to register an idea in a Moslem mind is like trying to paint a wall: one must wait for the first coat to dry (the first idea) before applying a second.

They were past speech and reflection — the diminished figures of an unforgotten, unregretted past, infinitely dear now because irrecoverable.

She had too great a tendency to believe what people said.

‘In maters of business, a diplomat has no friends’ he said stiffly, feeling that he spoke in the very accents of Pontius Pilate.

Heartbeats are mercifully inaudible to anyone but oneself.

‘We say that once Lucifer had good intentions, a change of heart. He decided to perform a good act for a change — just one. So hell was born on earth, and they named it Soviet Russia.’

Работа — единственная приемлемая для художника форма общения с современниками, поскольку истинных друзей он ищет среди мертвых либо нерожденных. Потому художник и политика суть вещи несовместимые, это не его дело.

У нас так говорят: однажды, мол, у Люцифера было хорошее настроение, ну, стих на него такой нашел. И захотелось ему для разнообразия сделать доброе дело одно, не больше, ведь ему таки не положено. Вот так и появился ад земной, и назвали его Советской Россией...

Правда — столь горькая настойка, что знание вкуса ее — своего рода роскошь.

Она знала, что красота ее — всего лишь вывеска, презирала ее, но освежить не забывала.

Он не ответил. Он думал яростно.

And here his sense of duty, like ill-fitting shoes, began to pinch him at every step.

Could anything as rich as memory be a cheat? He never asked himself the question.

‘ “You are tipsy” cried Liza again.
‘ “No. I am happy.” He said it seriously. “And happiness can’t be induced. You must wait and ambush it like a quail or a girl with tired wings. Between art and contrivance there is a gulf fixed!”

And then, like all the inexperienced lovers since the world began, he was not content to let things be; he must explore and evaluate them in his conscious mind.

He felt he was slipping, losing so to speak the contours of himself. Is this the real meaning of education? He had begun transplanting a whole huge intact world from his imagination into the soil of his new life.