Собрание сочинений в трех томах. Том 2

Мандельштам

Ну вот как Платонову удалось вместить в такой маленький рассказ столько одиночеств? Мир разложен на какую-то тёмную радугу одиночеств, начиная с мальчика и случайной "прохожей", чьё лицо мелькнёт живым и тёплым бликом на тёмном и прозрачном окне ночи, словно на окне проходящего поезда, и заканчивая стариком и звёздами, мерцающими в ритме грустной песни кузнечиков.
Он уехал на поезде в вечер природы, и его жена осталась одна на темно и грустно смолкшем вокзале.
Он скоро уснёт, перестанет думать о ней, и она словно бы останется одна на всём белом свете.
Дома её ждёт её вдовый отец, работавший на поездах, но по старости, его отправили на пенсию, и теперь он ходит каждый день на пригорок возле железнодорожных путей, и с тоскою смотрит на одинокие поезда, проходящие мимоо друг друга.
Старик смотрит на свою жизнь, на любовь всей своей жизни, словно дух, на оставленное им одинокое тело. И каждый раз он приходит уставшим домой, делая вид, что устал на работе.
Ложится спать одетым... а вдруг, кто-то поднимется по лестнице с работы, и скажет, что он срочно понадобился? Не пропустить бы!
Что-то в душе кроткой девушки Фро, как и многих из нас, так же выходит в мир, садится на каком-нибудь высоком пригорке биения сердца, и грустно смотрит на проносящиеся в прекрасном и яростном мире, мгновения счастья, с которым нас разлучили при рождении, и мы как-то выпали из общего течения красоты в природе, и тоже симулируем усталость от мнимой любви и работы души, и тоже, так часто, наша душа ложится спать словно бы одетой, готовой к тому, что за ней вот-вот придут... Не пропустить бы!

Муж Фро мечтает осчастливить целый мир, обнять всё человечество, как нежное тело любимой. Как можно быть вполне счастливым, если человечество несчастно? В самом счастии есть нечто, что стыдится себя, своего обнажения пред миром и человеком, может, потому оно так мимолётно, стыдливо...
А чего хочет женщина? Душа? Да просто-напросто обнять всё человечество, весь мир, в теле и душе любимого!
На одинокой, широкой постели, Фро смотрит в белую ночь потолка, и грустно думает о том, что она просто женщина, и потому не может быть всем тем, чем можно было бы обнять любимого : дивными открытиями природы, красотой искусства, просторами природы, вон той сорвавшейся звездой... или это светлячок залетел в комнату?
Печальные строчки срываются шёпотом с губ

Лежишь, смотришь в ночь. Ночь смотрит в тебя. Закроешь глаза, и словно ближе к любимому, сгорают, тают пространства... он снова здесь : подушка пахнет его тёплым запахом каких-то лесных и нежных трав. Коснуться бы его запаха, впустить его в себя, чтобы он обнял тебя изнутри!
Фро переворачивается, окунается в прохладную рябь простыни, лицом в подушку мужа. Вздрагивают бледные плечи в ночи.
Уйти в ночь, утомить работой и делом себя, чтобы утомилось и сердце, чтобы оно жило и думало о нём чуть тише...
Почему от него нет писем? А вдруг письма теряют? Устроиться на почту работать, стать ближе к нему, к весточке от его души, хотя бы на час.
Вы когда-нибудь теряли, забывали себя в одиночестве и горе, как забывают себя в счастии и любви? Вот идёшь по оживлённой улице, а в душе, всё криком кричит, и кажется, что сейчас заплачет, закричит твоё тело, целиком закричит и заплачет : как и чем тогда заставить его замолчать? А люди обернутся, странно улыбнутся на тебя...
Вот так закричала и Фро среди людей и природы, рассыпав письма на дороге...
Фро лежит среди тёмного утра мира, а на верхнем этаже, одинокий мальчик играет что-то грустное на гармонии : гармония плывёт над миром...
Послать мужу телеграмму, от имени старого отца, что Фро заболела, умирает, чтобы он приехал скорей?
Боже! Да знаете ли вы, что душу, словно ребёнка, можно заспать в одиночестве отчаянья и разлуки с тем, кто весь мир для тебя?
В ночи любви и разлук, порой восходят таинственные луны, отражающие тихий свет того, кого мы любим. Это как коснуться в темноте голоса любимого человека.
Любить до конца, любить любовь, мир, любимого человека и то, что он любит. чем он любит... и тогда любовь двоих, как бы далека от них она не была, станет с ними одним целым, и двое будут едина плоть, а мир - их душой.

Эдвард Хоппер - вечерний ветер

О такой любви я еще ни у кого не читала. Платонов особенный автор.
Это печально, безрадостно, пронзительно и жестоко.

Он, красноармеец, вернувшийся после гражданской войны с измененной душой, с постоянно опечаленным лицом. Победитель?
Она, хрупкая и слабая девушка, страстно и ненасытно постигающая основы медицины.

Взаимоотношения двух молодых людей, точно охарактеризованные фоном реки Потудань, скованной льдом.
Нет никаких признаков жадности к жизни. Есть лишь измученное человеческое сердце, ищущее питание для наслаждения (этого самого) сердца.

Их взаимоотношения как тягучая песня, как рыдание – тягостное, горькое, болезненное. И нет в этой любви, в этой жизни надежды.

Джаннн... Как гул колокола в пустыне.. . В легендарном маркесовском Макондо во время эпидемии бессонницы на центральной площади был установлен плакат, гласивший "Бог есть". Здесь же жизнь так жалка и выморочена, что народ джан, населяющий берега Амударьи, словно существует под плакатом "Где смерть наша?"
Душа и тело слиты в одно бренное бедное единство. Палящий зной днем, звёздная стужа ночью, вода - жуй мокрый песок, еда...лучше промолчать. Спать, спать, ведь во сне легче жить." Ад всего мира" - так называют свою родину народ джан.

Назар Чагатаев сын своего народа джан, ушедший от ослабевшей матери к горизонту,  где поднимается багровое солнце социализма. Он получил в Москве силу и знания и теперь его миссия- вывести иссохший свой народ из ада всего мира. Он справится, хотя и не получил подробных инструкций . В этих еле ходячих мертвецов вернётся жизнь. Такой вот среднеазиатский Моисей. И что интересно-у него есть оппонент, Нур Мухаммед, который собирает остатки народа джан и ведёт в уютные объятья смерти. И это тоже своего рода милосердие. Так в жизнь или в смерть?
Необычное ощущение от книги. Вполне реалистичная историческая ситуация (да, советская власть выводила Среднюю Азию из средневековья) перетекает в своеобразный "пограничный" реализм благодаря предельному истончению естественных физических потребностей людей-персонажей Платонова. ( Кстати, Андрей Платонов написал "Джан"после поездки в Туркмению в 1934 г.) И можно воспринимать " Джан" как романтическую легенду о победе социализма на  отдельно взятой территории, но... нет. Для меня это скорее "Сто лет одиночества", но со счастливым концом.
И эту ассоциацию очень ёмко отражает фраза, которую можно считать в повести ключевой :

Что есть самое страшное для живой души? Когда ты не существуешь ни в чьих - то мыслях, ни в чьей-либо памяти. Это смерть смертей, квинтэссенция одиночества... И это интуитивно понимает Айдым, маленькая полудикая девочка народа джан.
Поэтому единственно верное решение- жить, и жить вместе. А смерть - она и так придёт, к каждому в свой срок.

Первое, что бросается в глаза после "Котлована" - заметно поутихший язык. Как будто автор вдоволь наигрался со своими суперсилами по скульптурированию текста самыми замысловатыми способами, и на смену лингвистическому буйству пришли просто отточенные предложения и сверхъемкие фразочки. Это ни в коем случае не делает язык "Джана" хуже или беднее, только спокойнее.

Сама история про то, как условный таджик (автор называет его просто "нерусским") пытается обхватить своей душой (джаном) весь мир. Сперва подбирает и выхаживает какую-то мутную РСПшку в Москве, затем решает спасти весь народ, из которого он происходит родом, попутно помогая, сочувствуя, спасая и давая приют в своей душе каждому встречному-поперечному.

А сирых и убогих Чагатаеву встречается более чем достаточно. Его народ - это жалкое сборище полусгнивших ходячих трупов, каким-то чудом балансирующих на грани жизни в богом забытой канаве где-то на просторах среднеазиатских пустынь. Не умеющие и не желающие жить (привет, землекопы Котлована), эти гули послушно следуют за светлым коммунистом Чагатаевым, потому что а что еще делать. И Чагатаев выхаживает, выкармливает их всех и каждого своей душой и иногда плотью.

Прочитал где-то сравнение "Джана" с "Маленьким принцем". Есть в этом правда. Та же пронзительная лиричность, однако, в отличие от, густо замешанная с экзистенциализмом.

Предисловие.

Роберт Чандлер, поэт и переводчик Платонова на английский язык, как-то заметил: русские однажды должны признать Платонова величайшим своим прозаиком, как они признали величайшим своим поэтом - Пушкина. ( к слову, этому не так уж и сильно удивились бы Булгаков, Хемингуэй, Генрих Бёлль, Бродский, Надежда Мандельштам, Пастернак и Пенелопа Фицджеральд)
Благодаря его переводам Платонова, совместных с женой, люди из самых разных стран, из Испании, Америки, Англии, говорили о том, что книги Платонова потрясли их, сделали лучше.
Мужчина из Испании писал, что если бы мир был уничтожен, и в нём бы остались лишь книги Платонова, и кто-то со звёзд ли, с опустевших небес ли ( цитирую уже по памяти, подхватывая уже мысль Платонова), то он увидел бы всю красоту и боль Земли и человечества: оно было бы оправдано, и, возможно, воссоздано вновь на тихой и далёкой звезде, но в крылатой и прекрасной форме.
Если честно, для меня это целая трагедия и абсурд, почему гений Платонова в России до сих пор игнорируется: это как иметь возможность взглянуть на в подлиннике на фрески Микеланджело или картины Эль Греко, и не делать этого.
Данного рассказа вообще не было на ЛЛ, не говоря уже о рецензии. Это как если бы гениального рассказа Достоевского "Сон смешного человека" никто не знал и не писал рецензии на него.
Неужели всё дело в трудности восприятия языка и поэтики Платонова, его символизма, грустно соскальзывающего в 4 и 5 измерение?
Неужели всё проблема в "переводе", в мучительной попытке вспомнить исконный язык чувств, сердца, на котором все мы говорили однажды, все люди, звери и звёзды?
Я не знаю, прав ли Чандлер в своей мысли о Платонове, но хочется верить, что однажды на русскоязычном пространстве, будут жарко спорить не только о том: ты с Достоевским, или с Толстым?
Но и о том, как странно и славно в Платонове сошлись Толстой и Достоевский, вон та звезда и вон тот цветок что отцвёл 700 лет назад возле влюблённого Данте, что сошлись в нём солнечный Пушкин и демонический Лермонтов, Набоков и Есенин и даже Ника Турбина: в Платонове, мировая тайна встречи и примирения всех этих гениев.
Надеюсь, однажды мы проснёмся в прекрасном и не таком уж яростном мире, в котором и взрослые и дети, будут видеть гений Платонова как тихое сияние странной звезды на небосклоне искусства, что звезда эта будет сиять так же естественно, как Пушкин, как первый снег за окном в детстве, как вечерняя гроза в пору первой, мучительной любви.
Со своей же стороны, я также постараюсь сделать всё от меня зависящее, чтобы язык и странный мир Платонова, стал чуточку понятнее...
.........................................

Какая первая мысль у вас появляется при упоминании Андрея Платонова?
Что-то беспросветное, экзистенциально гнетущее, какая-то яма, вырытая в самой ночи, трагически и звёздно осыпающейся?
А знаете ли вы, что первая и главная мысль, связанная с Платоновым, должна быть мысль о детях?
Достоевский в конце жизни планировал написать роман о детях, об их экзистенциальных метаниях и нежности почти неземной, но смерть ему помешала.
Платонов словно бы подхватил этот замысел Достоевского и исполнил его.
Таинственное бытие ребёнка у Платонова такое же откровение в мире искусства, как поющий, солнечный воздух на картинах импрессионистов, как рембрандтовы тени на страницах Достоевского и бездонность мгновенно и мрачно освещённой души человеческой.
Образ маленького человека у Достоевского?
Да, это сильно; это сильно и у Гоголя... но после маленького трагического народа у Платонова - детей, прочие трагедии "маленьких человечков" кажутся переводом с какого-то подлинного и нездешнего языка вселенской печали.
А славно было бы вот так разом вспомнив милых сердцу друзей, писателей, художников... наполнить тихий мир сердца ласковым и добрым волшебством полевых цветов, августовских звёзд, мирной грозы над парком... какой-то утраченный и смутно мерцающий в нашей памяти мир, должен восполниться от перечисления, листания светлых лиц наших друзей: того нового и чистого, что они привнесли в нашу жизнь.

В записных книжках Платонова есть удивительные строчки о детях: "мать, рождая сына, всегда думает: не ты ли - тот?
Женщина - путь и средство, сын её - цель и смысл пути"
Да, женщина чувствует всегда за двоих, ещё с подросткового возраста, и ощущая в себе нежное и высшее чувство, она мучается и спрашивает себя: ты ли то самое чудо, что предаст смысл сердцу моему и судьбе?
Ах, если бы люди увидели тебя, они бы стали лучше, и войны бы прекратились!
Ах, если бы я могла тебя коснуться хотя бы на миг! ( робко касается рукой под грудью: прозрачные и тёплые толчки сердца, словно ребёночка...
И вот, рождается ребёнок: цель и смысл пути; коснуться бы его... надышаться бы им, как самым главным словом о жизни... почувствовав как мир в тебе, войны и всё насилие мира в тебе - блаженно смолкли, оглянувшись на что-то.
Но увы, лишь коснувшись ребёночка взором, лишь протянувшись к нему рукой - женщина умирает, и мир снова летит к чёрту...

Ещё один отрывок из записной книжки Платонова военных лет:
"На пепелище сожжённого дома - лежит мёртвое дерево. Возле него сидит утомлённая женщина, с тем лицом, на котором отчаяние от своей долговременности уже выглядело как кротость.
Её маленький, исхудавший сын, ходит босиком по тёплой золе сгоревшей избы, в которой он родился и жил.
( это был какой-то апокалиптический островок, словно бы умер мир, и они остались одни и некуда идти.)
Мальчик робко поднимал что-то из пепла, и подносил матери: его серьёзность и терпеливая печаль, не уменьшая прелести его детского лица, выражали собой ту простую и откровенную тайну жизни, которую я сам от себя словно скрывал.

• Мама, а это нам нужно такое?

• Такое не нужно - куда оно годиться! - сказал мать.

  (Время, новозаветно и грустно остановилось.)

Это похоже на трагический отрывок из пьесы Чехова, если бы он дожил до Отечественной войны.

Есть книги, пронзительные, трогательные, грустные... а есть книги, которые тихо закрываешь, одновременно закрывая глаза, откидываясь в какую-то упругую и терпеливую тишину мира, на миг остановившегося, кончившегося.
Палец - меж страницами книги: грустный стебелёк, на конце которого замерло алое цветение сердца.
Бледное веко страницы подрагивает от какого-то нравственного тика... Лилово-бледная слеза ноготка скользнула по прохладной щеке книги.
Почему, мир - так безумен и жесток? А что, если вырвать из этой прекрасной книги страницы, и раздать их людям, ветру, ночи, деревьям и птицам? Может, мир станет лучше?
Это ведь не просто книга, рассказ: в нём какая-то тайна, красота и боль самой жизни.
Вот если бы её одновременно, с разных сторон красоты прочитали бы все, то что-то светлое сбылось бы в мире!!

Экзистенциальный ужас данного рассказа просто зашкаливает, особенно если вникнуть в его символику, но и надежда его - равна его ужасу.
Что удивительно, Фолкнер, с которым у Платонова много общего, напишет однажды свой ответ на "Братьев Карамазовых" Достоевского: роман "Притча".
В окопах 1 мировой войны, появляется раненый Христос: вместо тернового венца на челе - бинтовая повязка, с кровавыми пятнами.
Рядом с ним - 12 апостолов - простые солдаты, которые не захотели убивать своих братьев: хватит боли и безумия войны!
У Платонова всё ещё мрачнее и художественно пронзительнее: идёт война. Словно бы уже умер весь мир, и лишь остались два окопа, два распятых пулями покосившихся домика, из которых люди почему-то продолжают стрелять друг в друга.
Пули сверкают, распиная цветы, мирное, последнее деревце, словно бы бредящее синей листвой на ветру: трагическая тавтология слов и чувств, листвы, какая бывает у людей в самом мрачном отчаянии, когда мир и существование сжимаются до вон того сверкнувшего листочка в окне, вон той былинки, до памяти об убитом любимом человеке: и всё по кругу, снова и снова: слепыми касаниями по фатально ограниченной комнате мира и мрака!!

И вот, молнии снарядов блещут в печальные, синие глаза окон; пули пригвождают небеса и пустое древо к ночи и смерти.
Горящее мельница, словно объятый пламенем ангел, вздрагивая крыльями, перемалывает тихие звёзды ( у Платонова нет этого образа, но он тайно мерцает в рассказе: есть образ мельничного дома, где всё происходит: отсылка к Вифлиему ( дом хлеба). На хлеб, чуть ранее будет прямая отсылка в образе кроткой женщины, живущей полупризрачной жизнью, замешивающей тесто, на которое падают её пот с чела и слёзы: она живёт только во сне, а просыпаясь, не помнит чем она жила. Она по матерински спасла от голода мальчика... о чём она думала в момент приготовления теста? что ей снилось? Её живой сын?)
Вдруг, на тихое поле, с робкими, перепуганными глазами цветов, словно бы стыдящихся своей жизни и счастья, выходит маленький сумасшедший мальчик, полуслепой, и идёт по траве, не замечая пуль и молний взрывов.
Времени не стало больше... пули и взрывы - замерли в воздухе, устыдившись себя.

Как вы догадались, этот странный и болезненный мальчик - Христос.
До этого момента, никто в искусстве и помыслить не мог изобразить второе пришествие Христа в образе немощного, полуслепого и сошедшего с ума от ужаса мира - ребёнка.
Неужели это тот бог, которого заслуживает этот безумный мир?
Красная, рассветная звезда путеводная, на запястье русского солдата блеснула в глаза: запястье истекает талой звездой...
Что-то тёплое и большое, словно отец, накрыло мальчика, заслонив его от мира и бреда...
Это конец рассказа, в котором в чисто платоновской апокалиптике, сойдутся 3 ребёнка: Авель, богоборец Каин, и Христос.
Причём Христос будет играть жертвенную роль Авеля ( образ овчины в рассказе, на которой спал ребёнок).
Сама парадигма борьбы Авеля и Каина, бога и человека - описана в трагизме атеизма самой жизни, в которой равно не нужны ни бог, ни человек: есть в этой борьбе и смутный намёк на сексуальное насилие над богом-ребёнком ( кошмарный сон Достоевского)

А начинался рассказ хоть и грустно, но с надеждой на мир.
Только представьте себе святое семейство из Бога-Отца, Христа и Марии.
А теперь представьте такой экзистенциальный апокриф Платонова, жутко приближенный к жизни: Богородица умирает во время родов, и осиротевший ребёнок остаётся жить с отцом, которого он тоже лишается, отправляясь в крестный путь самой жизни в совсем ещё нежном возрасте: осиротевшее человечество в мире без бога, это что-то из Достоевского, а вот осиротевший ребёнок-Христос - без людей, вне людей в страшном и взрослом мире с жутко смолкшей Матерью-природой - это уже Платонов.
Мрачный гений Платонова сравнял температуру экзистенциального одиночества человека и бога.

Рассказ был написан в так называемый "Пушкинский период" между 1937 и 1941 г., и принадлежит к "смиренной прозе".
Аполлоническое начало и тихий свет всепримиряющей гармонии, тепло пронизывает напряжение тьмы и безысходности в рассказах этих лет.
Первоначальное название рассказа - "Мученье ребёнка"; смутная отсылка к картинам Высокого Возрождения, только вместо мучения Христа - мучение Христа-ребёнка.
Действие рассказа происходит на западной Украине, в местечке "Загумённое", на дороге в Тернополь ( символика тернового венца...терновое поле: всем хватит венцов! Всего через пару лет после написания рассказа, в этом месте, женщины, старики и дети, под дулами фашистских автоматов, рыли себе могилы: этот мрачный образ Платонов перенесёт в прекрасную и грустную пьесу - Волшебное существо).

Простая еврейская семья: отец-сапожник с маленьким сыном безмолвно живёт в доме мельничного приказчика.
Фамилия у отца - Цвирко; с украинского - стрекотать, чирикать, а также - сверчок.)
Прелестная спираль Платоновского символизма: тот, кто назвал себя солнцем жизни и словом, безмолвно живёт среди людей, словно их тень безымянная, возле старой печки: прирученное и увядшее, комнатное солнце огонька...
Бог-призрак, боящийся людей - это ведь целый сюжет для ненаписанной и, возможно лучшей пьесы Сартра.
Очевидна и перекличка с рождественским рассказом Диккенса" Сверчок за очагом", в котором как и в рассказе Платонова, важную роль играют глаза: слепая девочка живёт фактически в плену у злодея, но отец рассказывает ей, что они живут почти в раю.
Но сверчок - это и прозвище солнца русской поэзии - Пушкина.
"Чириканье света" также прелестно обыгрывается в излюбленном образе Платонова -сиротливом воробье на заборе.
Этот почти есенинский воробышек - символ нахохлившегося и озябшего сердца в бесприютном мире ( Платонов обессмертил этого пернатого и милого анархиста и робкого бунтаря, в чудесном и грустном рассказе - Путешествие воробья. К слову, это очередное сокровенное пересечение Набокова и Платонова: у Набокова, в его изумительном стихотворении "Мать", Мария вспоминает о мёртвом Христе, как он мальчиком ещё лепил на солнцепёке воробьёв)
Птицы небесные. Озябшее солнце не ветру, озябшее слово...

У некоторых писателей есть это чувство озябшего слова, безысходности отчаяния, которыми они словно бы прикладываются к пульсу тайны смерти и безумия мира.
Но Платонов находит всё это в ребёнке, в ком всё это отчаяние и боль мира - предельно и девственно обнажены и близки к природе: у него ещё не зарос родничок на сердце; ребёнок чувствует многое, но не может сказать, а чувствует он на уровне Достоевского, Сартра, Цветаевой.
И вот этой болью детей, словно бледными, тонкими пальчиками самой жизни, Платонов притрагивается к запястью самой мира, чувствуя тёмный пульс тайны смерти и жизни: есть в утре жизни, в сером и прохладном утре вообще, эта трагическая, синеватая изогнутость запястья...
И что же мы видим, слышим этим ребёнком? - тишину и сумрак.

Мы видим почти атеистический, зеркальный перевёртыш легенды о Великом Инквизиторе Достоевского: старый и несчастный бог, словно в древних сказаниях, переодетый в нищего, слегка выпивший с горя, робко заступается за мальчика, которому чуть не выкололи глаза, и его заточают в тюрьму: Бог-Отец, вместо Сына-Христа, в застенках инквизитора; вы понимаете трагизм этого абсурда?
Понимаете трагедию мальчика, уже другого, которому добрые люди сказали, что он увидит отца, когда состарится? ( смутная отсылка Платонова к легенде о Симеоне Богоприимце, которому было сказано, что он не умрёт, пока не увидит бога своими глазами)
И грустное желание мальчика - состариться как можно скорее: седой мальчик-старик.
Это же фактическая невозможность дождаться и увидеть бога в нашем мире, это усыновление несчастного и поруганного бога-ребёнка, который забыл, от мучений и боли, что он - бог.
Возможно, искусство и любовь - это усыновлённый человечеством бог, забывший себя.

С чисто художественной точки зрения - это просто сильнейший образ: маленький, седой, полуослепший сумасшедший мальчик - это и есть Христос, которого мы заслужили; это то, что мы сделали с любовью и богом в нашем мире.
Хочется закрыть книгу на миг, и закричать со слезами на глазах кому-то неведомому: хватит! Всё! Остановитесь, люди, боги! Прекратите это безумие в мире! Дальше уже некуда!!
В этом страшном образе - вся поруганная боль и ослепший крик человечества и природы.
Кстати, о тайне имени Алтеркэ: это имя на идише значит - старичок.
Так в еврейских семьях называли новорождённых, при поголовных детских смертях, дабы пролетающий мимо Ангел смерти, не увидел ребёнка.

Что ещё мы слышим мальчиком, касающегося запястья утра?
Мы слышим талый сумрак комнаты, в которой нельзя шуметь, но хочется играть, и ребёнок, мечтая просто постучать молоточком, как отец, по гвоздикам на подошве старого ботинка, тихо, сквозь слёзы, вдавливает гвоздики в податливое, измождённое тело подошвы: боже, какой жуткий символизм прободения ног Христа - гвоздями!!
А какую мрачную, чисто платоновскую игру для несчастного ребёнка, посоветовал отец?!
Это игра многих из нас, в оступающейся тьме "солнечной палаты, в больнице светлой бытия".
К слову, этот момент игры у Платонова - тайный, атеистически-трансцендентный образ апостолов.

Знаете, что при чтении Платонова, вы не плачете, не смеётесь, но... рука как-то сама в иные моменты тянется к лицу, рука-лунатик; вы закрываете глаза, на ваших губах - робкая дрожь улыбки и какие-то талые слова, похожие на слёзы, срывающиеся с безресничных, бессонных, алых век губ, шепчущих, видящих сквозь мрак: боже, боже, неужели и мы живём в этом мире?
Андрей, зачем ты это увидел и показал мне?
Право, кто ты? Человек не может так видеть... даже Достоевский так не видел!
Ладонь-лунатик срывается с карниза губ в колодец прямоугольного света двора грустной, но прекрасной книги.

Теме глаз и слёз, этой небесной пыльцы на мотыльковом биении тёмного бархата век, в рассказе уделено особое место.
Набоков любил мотыльков, а Платонов - любил глаза женщин, стариков и детей.
Они жили для него совершенно мотыльковой, обособленной и чудесной жизнью души ( столь же пронзительно о глазах Платонов написал лишь в рассказе "Уля", о странной, мистической девочке с большими глазами, в которых каждый видел то, чем он был на самом деле: нечто чудовищное или прекрасное)

Какой по-истине трагически-сартровский образ грустного бога создал Платонов!
Маленький и одинокий мальчик, не выходящий за двор, и не видящий ничего кроме грязного сумрака в комнате, словно бредящего грустными и тихими вещами, прикладывается глазом к отверстию в заборе, и видит новый, волшебный мир: девочки, мальчики, птицы и смех и деревце тихое....и из этого рая жизни, прямо в глаз мальчика - гвоздь!
В карее небо глаза - гвоздь!! Распятое небо... распятые мотыльки карих глаз, распятые, бледные мотыльки ладоней, порхающих по грозовой коре древа... и стигмата запястья солдата, истекающего алой звездой.
Боже, неужели и мы живём в этом мире, где бог ещё более унижен и обречён, нежели человек?
Ладонь срывается с ало накренившегося карниза губ.
Разбитая тишина замершей ладони.
Запястье книги, вздрагивает синей веточкой напряжённой последней строки... Времени больше не стало.

Хуго Симберг - раненый ангел

Сартр однажды заметил, что Экзюпери сделал самолёт органом своих чувств. Самолёт летит, рассекает крылом, словно ласточка, синее течение воздуха, и мы вместе с пилотом чувствуем это напряжение синевы, эту лёгкую изморось звёзд на крыле...
Вот так и Платонов любовно чувствует механизмы, машины, созданные человеком, словно бы расширяющие душу в мир, с её мечтой о полёте, о стремительном движении сквозь кроткие пространства природы, подобно грозе, участвующей в мировой, таинственной, творческой ярости стихий.
Машинист Александр Мальцев, маленький человек, вобравший в своё воображение красоту большого мира.
Движение поезда - темно и сладко тает, и кажется, что обнажённая душа летит над землёй, любовно приминая, разрезая крылом, словно птица, синюю рожь дождя, и вдруг, цветущая вспышка света - удар грозы перед тобой.
Ты чувствуешь тёплое движение мира в душе, чувствуешь в мире себя... зачем смотреть на что-то ещё? Весь мир в тебе... душа несётся над землёй : зелёные вспышки деревьев, синее змеение рек, тучи, пёстрые брызги цветов... я всё это видел. Всё это до боли моё... Стоп! Помощник Мальцева как-то странно смотрит на него. Вот Мальцев не заметил жёлтого сигнала, не заметил сигнала приборов. Впереди - стоит поезд. Кто-то машет, предупреждает, но Мальцев не замечает всего этого... Боже! Да он же ослеп от вспышки грозы!
Весь мир был в нём, он ехал ослепшим, и не замечал этого. Он представлял себе мир, нежно творил этот мир - душа танцевала в темноте...
Разве чтобы что-то увидеть, нужно на это смотреть ? Душа танцует в темноте... и в этом танце, участвуют цветы, деревья, люди, поезда, синие, словно падшие грозы, реки... Они - это он. Разве он не знает, не видит себя ?
Вот помощник Мальцева подводит его к дому, и спрашивает : "ты ослеп? Ты ничего не видишь?"
И Мальцев отвечает : " Что ты, я вижу всё : вот мой дом, вот дерево, а вот моя жена встречает меня у дома... Ведь правда, встречает ? "
Душа танцует в темноте... Мальцева отстраняют от работы, отдают под суд.
Прошло время. Он грустно сидит в какой-то безрассветной, апокалиптической ночи мира, плачет, слыша как мимо несутся поезда.
Душа танцует в темноте... В мире есть много такого, что мы не видим, что порою темно и страшно касается нас, причиняя нам боль и ужас смерти, ибо ревнует нас, быть может, боится нас и нашего проникновения в прекрасный и яростный мир. Но и в душе есть много прекрасного, яростное - тоже есть, порой вырывающееся наружу, к себе подобному, разрывая красоту чувства ли, сердца, взора...
Нужно только уметь, как и Мальцев, жить и чувствовать мир, всей красотой души, не унывать, танцевать, пусть в темноте, пусть над бездной, но сделать мир в душе, частью внешнего, большого мира, озарив его грозою чувства к нему, любовью и доверием к ближнему, чтобы "стало вдруг видно во все концы света", словно бы ты только что сотворил этот прекрасный и яростный мир, тихий, девственный мир, и увидел его таким, каким его не видел ещё никто.

Шокирована и поражена мощью, энергетикой и глубиной этого произведения.
Какая же это фантастика – иносказание да, притча да. Или это в эпоху соцреализма был прицеплен подобный ярлык, чтобы вопросов было меньше?

Джан, небольшой народ, где собрались люди без определенной национальности, не имеющие никакого имущества, кроме сердца в груди, это рабы, беглецы, преступники – иначе говоря, изгои общества.
Это люди, приученные умирать, ум их давно стал глуп, счастье им чувствовать нечем, лучшее для них – возможность получить покой, забвение. Они оставили себе самое малое, не нужное никому, чтобы не вызвать зависти. У них нет в жизни никакой цели, никакого интереса, потому что их желание никогда, ни в какой мере не осуществлялось, народ жил только благодаря механическому действию.

Этот народ, этих людей советская власть призвана сделать счастливыми. Как помочь этим людям, ведь воскресить мертвых невозможно?!
Чагатаев, представитель это народа, а проще говоря, нерусский человек, полукровка, внебрачный ребенок. На него возложена миссия построения социализма. И хоть видит он всю бессмысленность своих шагов, но приказ получен и надо действовать.

Кажется, ему что-то удается. Люди прозрели, проснулись к новой жизни, ноги ходят. И здесь же: у ишаков тоже ноги ходят.
Если все же принять, что Чагатаев добился цели, что же это за социалистическое общество такое убогое?
В чем заключается новая счастливая жизнь? В переселении в несколько вновь построенных глиняных домов, напоминающих бараки-общежития?

Или здесь вновь надо вспомнить о подзаголовке произведения – фантастическая повесть? И все попытки построить оазис социализм в пустыне есть всего лишь фантастика и утопия.
И не надо пытаться осчастливить народ против его воли. Какая мудрость в словах Суфьяна: Он сам себе выдумает жизнь, какая ему нужна <…> счастье у него не отымешь…

Трудная книга (как будто у Платонова есть простые), про которую не знаю, что сказать. Ученическое "понравилось" будет нелепо, восторженное "великолепно" будет неуместно. Наверное, про такие книги и говорить особо не надо, ибо если зацепили и запали в душу, то там и останутся навсегда:

Странные особые люди, существующие в странной пустоте,  абсолютно свободные люди, которым осталось потерять последнее - жизнь. И они к этому всегда готовы. Представляете, этот народ, обходится даже без страданий и жалости к себе!

Можно было бы принять книгу как упрёк современным потребляшкам, но это будет слишком мелко для такого многогранного произведения,  исполненного простой идеей: счастье для всех даром и пусть никто не уйдёт обиженным.

По существу, сказать мне нечего, кроме одного: читать Платонова - привилегия, которая даётся трудом.

⠀
Мне кажется, определение «прекрасный и яростный» к нашему сегодняшнему миру тоже отлично подходит.

Последние дни читаю советскую литературу и, в сравнении с моим обычным кругом чтения, очень осязаемо чувствую, какая она всё-таки самобытная. В первые десятилетия после распада СССР было принято открещиваться от советской культурной традиции, игнорировать её, но сейчас, мне кажется, уже можно оглянуться назад и увидеть советские тексты по-новому. Кроме топорного соцреализма были там и уникальные сюжеты, методы, стили, которые не могли родиться ни в каких иных условиях. Тексты Андрея Платонова, например.

Если вас пугают «Котлован» или «Чевенгур» (меня пугают), можно прикоснутся к Платонову через рассказы. «В прекрасном и яростном мире» хорош для этого:в нём уникальный стиль Платонова уже ярок, но ещё не настолько, чтобы ослепить читателя. Прочла его сегодня, и это такое удовольствие! Совсем другой регистр языка, мышления, восприятия!
-----

Увлекательная книга. Я сейчас ничего не читаю, но вот взял ридер в руки, открыл историю и дочитал эту книгу. Точно так же взахлеб я ее читал перед этим — начнешь и остановиться не успеваешь, только на часы смотри.

Я не знаю, как характеризовать ее язык. Могу сказать, что написанное имеет оттенок чувственности и как будто развернутая наивная искренность такая, что ли. Даже рецензии чужие читать не буду, пусть это удивительное дитя от союза таланта и первородного социализма останется во мне таким каким само захотело.