Рецензия на книгу

• 

  laonov26 января 2019 г.

  В прекрасном мире - шум и ярость.

  Предисловие.

  Роберт Чандлер, поэт и переводчик Платонова на английский язык, как-то заметил: русские однажды должны признать Платонова величайшим своим прозаиком, как они признали величайшим своим поэтом - Пушкина. ( к слову, этому не так уж и сильно удивились бы Булгаков, Хемингуэй, Генрих Бёлль, Бродский, Надежда Мандельштам, Пастернак и Пенелопа Фицджеральд)
  Благодаря его переводам Платонова, совместных с женой, люди из самых разных стран, из Испании, Америки, Англии, говорили о том, что книги Платонова потрясли их, сделали лучше.
  Мужчина из Испании писал, что если бы мир был уничтожен, и в нём бы остались лишь книги Платонова, и кто-то со звёзд ли, с опустевших небес ли ( цитирую уже по памяти, подхватывая уже мысль Платонова), то он увидел бы всю красоту и боль Земли и человечества: оно было бы оправдано, и, возможно, воссоздано вновь на тихой и далёкой звезде, но в крылатой и прекрасной форме.
  Если честно, для меня это целая трагедия и абсурд, почему гений Платонова в России до сих пор игнорируется: это как иметь возможность взглянуть на в подлиннике на фрески Микеланджело или картины Эль Греко, и не делать этого.
  Данного рассказа вообще не было на ЛЛ, не говоря уже о рецензии. Это как если бы гениального рассказа Достоевского "Сон смешного человека" никто не знал и не писал рецензии на него.
  Неужели всё дело в трудности восприятия языка и поэтики Платонова, его символизма, грустно соскальзывающего в 4 и 5 измерение?
  Неужели всё проблема в "переводе", в мучительной попытке вспомнить исконный язык чувств, сердца, на котором все мы говорили однажды, все люди, звери и звёзды?
  Я не знаю, прав ли Чандлер в своей мысли о Платонове, но хочется верить, что однажды на русскоязычном пространстве, будут жарко спорить не только о том: ты с Достоевским, или с Толстым?
  Но и о том, как странно и славно в Платонове сошлись Толстой и Достоевский, вон та звезда и вон тот цветок что отцвёл 700 лет назад возле влюблённого Данте, что сошлись в нём солнечный Пушкин и демонический Лермонтов, Набоков и Есенин и даже Ника Турбина: в Платонове, мировая тайна встречи и примирения всех этих гениев.
  Надеюсь, однажды мы проснёмся в прекрасном и не таком уж яростном мире, в котором и взрослые и дети, будут видеть гений Платонова как тихое сияние странной звезды на небосклоне искусства, что звезда эта будет сиять так же естественно, как Пушкин, как первый снег за окном в детстве, как вечерняя гроза в пору первой, мучительной любви.
  Со своей же стороны, я также постараюсь сделать всё от меня зависящее, чтобы язык и странный мир Платонова, стал чуточку понятнее...
  .........................................

  Какая первая мысль у вас появляется при упоминании Андрея Платонова?
  Что-то беспросветное, экзистенциально гнетущее, какая-то яма, вырытая в самой ночи, трагически и звёздно осыпающейся?
  А знаете ли вы, что первая и главная мысль, связанная с Платоновым, должна быть мысль о детях?
  Достоевский в конце жизни планировал написать роман о детях, об их экзистенциальных метаниях и нежности почти неземной, но смерть ему помешала.
  Платонов словно бы подхватил этот замысел Достоевского и исполнил его.
  Таинственное бытие ребёнка у Платонова такое же откровение в мире искусства, как поющий, солнечный воздух на картинах импрессионистов, как рембрандтовы тени на страницах Достоевского и бездонность мгновенно и мрачно освещённой души человеческой.
  Образ маленького человека у Достоевского?
  Да, это сильно; это сильно и у Гоголя... но после маленького трагического народа у Платонова - детей, прочие трагедии "маленьких человечков" кажутся переводом с какого-то подлинного и нездешнего языка вселенской печали.
  А славно было бы вот так разом вспомнив милых сердцу друзей, писателей, художников... наполнить тихий мир сердца ласковым и добрым волшебством полевых цветов, августовских звёзд, мирной грозы над парком... какой-то утраченный и смутно мерцающий в нашей памяти мир, должен восполниться от перечисления, листания светлых лиц наших друзей: того нового и чистого, что они привнесли в нашу жизнь.

  В записных книжках Платонова есть удивительные строчки о детях: "мать, рождая сына, всегда думает: не ты ли - тот?
  Женщина - путь и средство, сын её - цель и смысл пути"
  Да, женщина чувствует всегда за двоих, ещё с подросткового возраста, и ощущая в себе нежное и высшее чувство, она мучается и спрашивает себя: ты ли то самое чудо, что предаст смысл сердцу моему и судьбе?
  Ах, если бы люди увидели тебя, они бы стали лучше, и войны бы прекратились!
  Ах, если бы я могла тебя коснуться хотя бы на миг! ( робко касается рукой под грудью: прозрачные и тёплые толчки сердца, словно ребёночка...
  И вот, рождается ребёнок: цель и смысл пути; коснуться бы его... надышаться бы им, как самым главным словом о жизни... почувствовав как мир в тебе, войны и всё насилие мира в тебе - блаженно смолкли, оглянувшись на что-то.
  Но увы, лишь коснувшись ребёночка взором, лишь протянувшись к нему рукой - женщина умирает, и мир снова летит к чёрту...

  Ещё один отрывок из записной книжки Платонова военных лет:
  "На пепелище сожжённого дома - лежит мёртвое дерево. Возле него сидит утомлённая женщина, с тем лицом, на котором отчаяние от своей долговременности уже выглядело как кротость.
  Её маленький, исхудавший сын, ходит босиком по тёплой золе сгоревшей избы, в которой он родился и жил.
  ( это был какой-то апокалиптический островок, словно бы умер мир, и они остались одни и некуда идти.)
  Мальчик робко поднимал что-то из пепла, и подносил матери: его серьёзность и терпеливая печаль, не уменьшая прелести его детского лица, выражали собой ту простую и откровенную тайну жизни, которую я сам от себя словно скрывал.
  

  • Мама, а это нам нужно такое?

  
  Мать поглядела: ребёнок показал ей гирю от часов-ходиков.
  

  • Такое не нужно - куда оно годиться! - сказал мать.

    (Время, новозаветно и грустно остановилось.)

  
  Ребёнок старательно копался в пепле, желая найти что-то главное, доставив матери радость.
  Нашёл какую-то спекшуюся пуговицу, протянул её матери, и спросил:
  

  • Мама, а какие немцы?

  
  Он уже знал - какие немцы, но спросил для верности или от удивления, что бывает непонятное.
  ( мать и сын о чём-то говорят, и он снова спрашивает, смотря на неё из пепла)
  - ты зачем отцовы валенки на картошку сменяла? Отца и так убили, ему плохо теперь, а ты рубашку его променяла и валенки..
  Мать промолчала, стерпев укоризну сына.
  (Всё это выглядело так, словно смерти в мире ещё до конца - нет, и отец как-то перманентно ещё продолжает своё тихое существование, пусть и в вещах.)
  - А мёртвые из земли бывают жить? ( не унималось грустное и тоскующее любопытство ребёнка)
  

  • Нет сынок, они не бывают...

  
  Мальчик умолк неудовлетворённый..."

  Это похоже на трагический отрывок из пьесы Чехова, если бы он дожил до Отечественной войны.

  Есть книги, пронзительные, трогательные, грустные... а есть книги, которые тихо закрываешь, одновременно закрывая глаза, откидываясь в какую-то упругую и терпеливую тишину мира, на миг остановившегося, кончившегося.
  Палец - меж страницами книги: грустный стебелёк, на конце которого замерло алое цветение сердца.
  Бледное веко страницы подрагивает от какого-то нравственного тика... Лилово-бледная слеза ноготка скользнула по прохладной щеке книги.
  Почему, мир - так безумен и жесток? А что, если вырвать из этой прекрасной книги страницы, и раздать их людям, ветру, ночи, деревьям и птицам? Может, мир станет лучше?
  Это ведь не просто книга, рассказ: в нём какая-то тайна, красота и боль самой жизни.
  Вот если бы её одновременно, с разных сторон красоты прочитали бы все, то что-то светлое сбылось бы в мире!!

  Экзистенциальный ужас данного рассказа просто зашкаливает, особенно если вникнуть в его символику, но и надежда его - равна его ужасу.
  Что удивительно, Фолкнер, с которым у Платонова много общего, напишет однажды свой ответ на "Братьев Карамазовых" Достоевского: роман "Притча".
  В окопах 1 мировой войны, появляется раненый Христос: вместо тернового венца на челе - бинтовая повязка, с кровавыми пятнами.
  Рядом с ним - 12 апостолов - простые солдаты, которые не захотели убивать своих братьев: хватит боли и безумия войны!
  У Платонова всё ещё мрачнее и художественно пронзительнее: идёт война. Словно бы уже умер весь мир, и лишь остались два окопа, два распятых пулями покосившихся домика, из которых люди почему-то продолжают стрелять друг в друга.
  Пули сверкают, распиная цветы, мирное, последнее деревце, словно бы бредящее синей листвой на ветру: трагическая тавтология слов и чувств, листвы, какая бывает у людей в самом мрачном отчаянии, когда мир и существование сжимаются до вон того сверкнувшего листочка в окне, вон той былинки, до памяти об убитом любимом человеке: и всё по кругу, снова и снова: слепыми касаниями по фатально ограниченной комнате мира и мрака!!

  И вот, молнии снарядов блещут в печальные, синие глаза окон; пули пригвождают небеса и пустое древо к ночи и смерти.
  Горящее мельница, словно объятый пламенем ангел, вздрагивая крыльями, перемалывает тихие звёзды ( у Платонова нет этого образа, но он тайно мерцает в рассказе: есть образ мельничного дома, где всё происходит: отсылка к Вифлиему ( дом хлеба). На хлеб, чуть ранее будет прямая отсылка в образе кроткой женщины, живущей полупризрачной жизнью, замешивающей тесто, на которое падают её пот с чела и слёзы: она живёт только во сне, а просыпаясь, не помнит чем она жила. Она по матерински спасла от голода мальчика... о чём она думала в момент приготовления теста? что ей снилось? Её живой сын?)
  Вдруг, на тихое поле, с робкими, перепуганными глазами цветов, словно бы стыдящихся своей жизни и счастья, выходит маленький сумасшедший мальчик, полуслепой, и идёт по траве, не замечая пуль и молний взрывов.
  Времени не стало больше... пули и взрывы - замерли в воздухе, устыдившись себя.

  Как вы догадались, этот странный и болезненный мальчик - Христос.
  До этого момента, никто в искусстве и помыслить не мог изобразить второе пришествие Христа в образе немощного, полуслепого и сошедшего с ума от ужаса мира - ребёнка.
  Неужели это тот бог, которого заслуживает этот безумный мир?
  Красная, рассветная звезда путеводная, на запястье русского солдата блеснула в глаза: запястье истекает талой звездой...
  Что-то тёплое и большое, словно отец, накрыло мальчика, заслонив его от мира и бреда...
  Это конец рассказа, в котором в чисто платоновской апокалиптике, сойдутся 3 ребёнка: Авель, богоборец Каин, и Христос.
  Причём Христос будет играть жертвенную роль Авеля ( образ овчины в рассказе, на которой спал ребёнок).
  Сама парадигма борьбы Авеля и Каина, бога и человека - описана в трагизме атеизма самой жизни, в которой равно не нужны ни бог, ни человек: есть в этой борьбе и смутный намёк на сексуальное насилие над богом-ребёнком ( кошмарный сон Достоевского)

  А начинался рассказ хоть и грустно, но с надеждой на мир.
  Только представьте себе святое семейство из Бога-Отца, Христа и Марии.
  А теперь представьте такой экзистенциальный апокриф Платонова, жутко приближенный к жизни: Богородица умирает во время родов, и осиротевший ребёнок остаётся жить с отцом, которого он тоже лишается, отправляясь в крестный путь самой жизни в совсем ещё нежном возрасте: осиротевшее человечество в мире без бога, это что-то из Достоевского, а вот осиротевший ребёнок-Христос - без людей, вне людей в страшном и взрослом мире с жутко смолкшей Матерью-природой - это уже Платонов.
  Мрачный гений Платонова сравнял температуру экзистенциального одиночества человека и бога.

  Рассказ был написан в так называемый "Пушкинский период" между 1937 и 1941 г., и принадлежит к "смиренной прозе".
  Аполлоническое начало и тихий свет всепримиряющей гармонии, тепло пронизывает напряжение тьмы и безысходности в рассказах этих лет.
  Первоначальное название рассказа - "Мученье ребёнка"; смутная отсылка к картинам Высокого Возрождения, только вместо мучения Христа - мучение Христа-ребёнка.
  Действие рассказа происходит на западной Украине, в местечке "Загумённое", на дороге в Тернополь ( символика тернового венца...терновое поле: всем хватит венцов! Всего через пару лет после написания рассказа, в этом месте, женщины, старики и дети, под дулами фашистских автоматов, рыли себе могилы: этот мрачный образ Платонов перенесёт в прекрасную и грустную пьесу - Волшебное существо).

  Простая еврейская семья: отец-сапожник с маленьким сыном безмолвно живёт в доме мельничного приказчика.
  Фамилия у отца - Цвирко; с украинского - стрекотать, чирикать, а также - сверчок.)
  Прелестная спираль Платоновского символизма: тот, кто назвал себя солнцем жизни и словом, безмолвно живёт среди людей, словно их тень безымянная, возле старой печки: прирученное и увядшее, комнатное солнце огонька...
  Бог-призрак, боящийся людей - это ведь целый сюжет для ненаписанной и, возможно лучшей пьесы Сартра.
  Очевидна и перекличка с рождественским рассказом Диккенса" Сверчок за очагом", в котором как и в рассказе Платонова, важную роль играют глаза: слепая девочка живёт фактически в плену у злодея, но отец рассказывает ей, что они живут почти в раю.
  Но сверчок - это и прозвище солнца русской поэзии - Пушкина.
  "Чириканье света" также прелестно обыгрывается в излюбленном образе Платонова -сиротливом воробье на заборе.
  Этот почти есенинский воробышек - символ нахохлившегося и озябшего сердца в бесприютном мире ( Платонов обессмертил этого пернатого и милого анархиста и робкого бунтаря, в чудесном и грустном рассказе - Путешествие воробья. К слову, это очередное сокровенное пересечение Набокова и Платонова: у Набокова, в его изумительном стихотворении "Мать", Мария вспоминает о мёртвом Христе, как он мальчиком ещё лепил на солнцепёке воробьёв)
  Птицы небесные. Озябшее солнце не ветру, озябшее слово...

  У некоторых писателей есть это чувство озябшего слова, безысходности отчаяния, которыми они словно бы прикладываются к пульсу тайны смерти и безумия мира.
  Но Платонов находит всё это в ребёнке, в ком всё это отчаяние и боль мира - предельно и девственно обнажены и близки к природе: у него ещё не зарос родничок на сердце; ребёнок чувствует многое, но не может сказать, а чувствует он на уровне Достоевского, Сартра, Цветаевой.
  И вот этой болью детей, словно бледными, тонкими пальчиками самой жизни, Платонов притрагивается к запястью самой мира, чувствуя тёмный пульс тайны смерти и жизни: есть в утре жизни, в сером и прохладном утре вообще, эта трагическая, синеватая изогнутость запястья...
  И что же мы видим, слышим этим ребёнком? - тишину и сумрак.

  Мы видим почти атеистический, зеркальный перевёртыш легенды о Великом Инквизиторе Достоевского: старый и несчастный бог, словно в древних сказаниях, переодетый в нищего, слегка выпивший с горя, робко заступается за мальчика, которому чуть не выкололи глаза, и его заточают в тюрьму: Бог-Отец, вместо Сына-Христа, в застенках инквизитора; вы понимаете трагизм этого абсурда?
  Понимаете трагедию мальчика, уже другого, которому добрые люди сказали, что он увидит отца, когда состарится? ( смутная отсылка Платонова к легенде о Симеоне Богоприимце, которому было сказано, что он не умрёт, пока не увидит бога своими глазами)
  И грустное желание мальчика - состариться как можно скорее: седой мальчик-старик.
  Это же фактическая невозможность дождаться и увидеть бога в нашем мире, это усыновление несчастного и поруганного бога-ребёнка, который забыл, от мучений и боли, что он - бог.
  Возможно, искусство и любовь - это усыновлённый человечеством бог, забывший себя.

  С чисто художественной точки зрения - это просто сильнейший образ: маленький, седой, полуослепший сумасшедший мальчик - это и есть Христос, которого мы заслужили; это то, что мы сделали с любовью и богом в нашем мире.
  Хочется закрыть книгу на миг, и закричать со слезами на глазах кому-то неведомому: хватит! Всё! Остановитесь, люди, боги! Прекратите это безумие в мире! Дальше уже некуда!!
  В этом страшном образе - вся поруганная боль и ослепший крик человечества и природы.
  Кстати, о тайне имени Алтеркэ: это имя на идише значит - старичок.
  Так в еврейских семьях называли новорождённых, при поголовных детских смертях, дабы пролетающий мимо Ангел смерти, не увидел ребёнка.

  Что ещё мы слышим мальчиком, касающегося запястья утра?
  Мы слышим талый сумрак комнаты, в которой нельзя шуметь, но хочется играть, и ребёнок, мечтая просто постучать молоточком, как отец, по гвоздикам на подошве старого ботинка, тихо, сквозь слёзы, вдавливает гвоздики в податливое, измождённое тело подошвы: боже, какой жуткий символизм прободения ног Христа - гвоздями!!
  А какую мрачную, чисто платоновскую игру для несчастного ребёнка, посоветовал отец?!
  Это игра многих из нас, в оступающейся тьме "солнечной палаты, в больнице светлой бытия".
  К слову, этот момент игры у Платонова - тайный, атеистически-трансцендентный образ апостолов.

  Знаете, что при чтении Платонова, вы не плачете, не смеётесь, но... рука как-то сама в иные моменты тянется к лицу, рука-лунатик; вы закрываете глаза, на ваших губах - робкая дрожь улыбки и какие-то талые слова, похожие на слёзы, срывающиеся с безресничных, бессонных, алых век губ, шепчущих, видящих сквозь мрак: боже, боже, неужели и мы живём в этом мире?
  Андрей, зачем ты это увидел и показал мне?
  Право, кто ты? Человек не может так видеть... даже Достоевский так не видел!
  Ладонь-лунатик срывается с карниза губ в колодец прямоугольного света двора грустной, но прекрасной книги.

  Теме глаз и слёз, этой небесной пыльцы на мотыльковом биении тёмного бархата век, в рассказе уделено особое место.
  Набоков любил мотыльков, а Платонов - любил глаза женщин, стариков и детей.
  Они жили для него совершенно мотыльковой, обособленной и чудесной жизнью души ( столь же пронзительно о глазах Платонов написал лишь в рассказе "Уля", о странной, мистической девочке с большими глазами, в которых каждый видел то, чем он был на самом деле: нечто чудовищное или прекрасное)

  Какой по-истине трагически-сартровский образ грустного бога создал Платонов!
  Маленький и одинокий мальчик, не выходящий за двор, и не видящий ничего кроме грязного сумрака в комнате, словно бредящего грустными и тихими вещами, прикладывается глазом к отверстию в заборе, и видит новый, волшебный мир: девочки, мальчики, птицы и смех и деревце тихое....и из этого рая жизни, прямо в глаз мальчика - гвоздь!
  В карее небо глаза - гвоздь!! Распятое небо... распятые мотыльки карих глаз, распятые, бледные мотыльки ладоней, порхающих по грозовой коре древа... и стигмата запястья солдата, истекающего алой звездой.
  Боже, неужели и мы живём в этом мире, где бог ещё более унижен и обречён, нежели человек?
  Ладонь срывается с ало накренившегося карниза губ.
  Разбитая тишина замершей ладони.
  Запястье книги, вздрагивает синей веточкой напряжённой последней строки... Времени больше не стало.
  
  Хуго Симберг - раненый ангел

  21

  912